Я осеклась, глядя Саше в глаза, потому что задохнулась. А ещё — потому что подобная мысль впервые пришла мне в голову.

— Я просто знаю их. Знаю, как это устроено. И когда я смотрю на это, мне становится страшно.

— Потому что ты не хочешь справляться с этим снова?

Он сделал шаг ко мне, и мы оказались почти до неприличия близко. Настолько, что я смогла вдохнуть и закончить:

— От мысли, что тогда я могла струсить и остаться здесь.

Марьяночка Лапина, в полном соответствии с фотографией в социальной сети, оказалась стареющей, тощей и очень злобной тёткой.

Игорь Трофимович же в последний момент изменил свои планы, и, явившись на следующее утро в Выставочный центр, я вынуждена была довольствоваться только одной художницей.

И мне, и Богатырёву её хватило за глаза.

Зачем-то нарядившаяся цыганкой Марьяночка закатывала глаза, жеманничала, звенела дешёвыми алюминиевыми браслетами и заламывала за свои произведения такие цены, что даже я, повидавшая немало столичных и не только живописцев, искренне восхитилась.

Услышавший суммы Геннадий Петрович сначала залился краской, потом побледнел, и в какой-то момент мне даже захотелось сочувственно сжать его локоть или подбодрить, похлопав по плечу.

Ему было неловко за саму ситуацию и стыдно за человека, с которым он меня свёл, и в этом я его прекрасно понимала.

Он не мог извиниться за Марьяночку точно так же, как я не могла сказать ей, что её мазня не стоит и десятой доли желаемого, и, по большому счету, ей самой следовало бы приплачивать смельчакам, готовым повесить это себе на стену.

Элементарная этика, ничего кроме.

Помимо представленных мне в первый визит в центр, в фондах хранились ещё две картины Марьяночки, явно подаренные и фактически навязанные ею музею. Когда я попросила показать и их, директор горячо заверил меня, что главного хранителя по досадному совпадению нет на месте, а без неё сделать это будет весьма затруднительно.

Огорченная тем, что прямо сейчас никто ей платить не собирается, Марьяночка удалилась, покачивая костлявыми бёдрами.

Мы с Богатырёвым проводили её одинаково напряжёнными взглядами, в равной степени опасаясь, что она вернётся.

Навстречу Марьяночке шел невысокий крепкий мужчина. Он любезно поздоровался с ней, но художница едва чиркнула в ответ, демонстрируя и ему тоже, насколько она уязвлена.

Мужчина кивнул ей ещё приветливее, но задерживать не стал.

Зацепившись взглядом за нас, он пошёл ещё быстрее, и по мере его приближения я почувствовала, как на губах расцветает широкая и искренняя улыбка.

— Максим Вячеславович?

Он остановился, глядя на меня недоуменно и вместе с тем заинтересованно.

Не узнавал.

Зато я узнала его сразу, — та же стремительная походка и смешинка в глазах. Только седины в чёрных волосах стало больше.

— Виктория Сергеевна, — Богатырёв посмотрел на меня с известной настороженностью. — Вы знакомы?

Я не стала отвечать, потому что лицо Максима Вячеславовича дрогнуло.

— Виктория?

Он всегда произносил моё имя как-то по-особенному, так, что я и правда чувствовала себя всемогущей победительницей.

Услышав эту интонацию, я, не задумываясь, шагнула вперёд, и Захаров обнял меня так же, как обнимал в седьмом классе, когда я заняла восьмое место на Всероссийской олимпиаде по его предмету. Похлопал по спине и погладил так ласково, словно до сих пор мной гордится.

— Значит, теперь Кречетова, — отступив на шаг, Максим Вячеславович окинул меня ещё одним, на этот раз цепким взглядом. — Красавица. Вот, Геннадий Петрович, познакомьтесь ещё раз, — развернувшись к Богатырёву, он указал на меня рукой. — Моя лучшая ученица. Единственный ребёнок, ради которого я готов был учительствовать.

В конце девяностых доктор исторических наук Максим Захаров пришёл в нашу школу преподавать. Уволился он в тот год, когда я перешла в девятый класс, но именно ему я во многом была обязана своими познаниями в его науке и страстью к искусству.

— Надо же. Не знал, что вы отсюда родом, — Геннадий Петрович мне улыбнулся, но улыбка эта вышла насквозь фальшивой.

Если Захаров и правда был рад меня встретить, то его взгляд переменился, стал холодным, оценивающим, испытующим. Всего на секунду, но этого мне хватило, чтобы собраться.

— Я уехала сразу после школы, но Максим Вячеславович остался моим любимым учителем, — я чмокнула Захарова в щеку так же, как обнял он, как делала в детстве.

Он тихо и тепло рассмеялся, разворачиваясь ко мне.