— Я доски, гвозди и все прочее из школьной мастерской стянул, — отвечает Дилан на мой незаданный вопрос. — Тебе здесь нравится?

— Классно! Я здесь навсегда оста… — бормочу я почему-то с тоской в голосе.

— Навсегда что?

— Пахнет чем-то вкусным? Едой? — Тоска у меня в голосе мгновенно улетучилась.

— А ты думала! Цыпленок табака, спагетти, чесночный хлеб и…

— Шоколадный торт? — простонала я.

В центре комнаты низенький столик. По обе стороны от него большие мягкие подушки. А слева широкая полка уставлена всеми теми яствами, которые уже учуял мой сверхчувствительный ко всяческой снеди нос. И даже теми, которые не учуял.

Глаза у Дилана возбужденно блестят, и он широким жестом показывает на подушки. Опускаюсь, как на облако, и начинаю подозревать, что все это — глюки, коварно смастряченные моим разыгравшимся болезненным подсознанием. Таких сюрпризов мне никто никогда не делал. Никто никогда для меня так не старался. Я даже нервничать потихоньку начинаю. Поднимаю глаза на Дилана с чувством… С чувством? С каким таким чувством?

С чувством благодарности. И полного неописуемого счастья. Здесь и сейчас мне кажется, что лучше его нет на свете.

Дилан сел по другую сторону стола и передал мне тарелку. Я имею в виду, не бумажную, а самую что ни на есть настоящую. И стакан шипящего ситро. И все это так церемонно да изысканно, что я даже чуть не пожалела, что на мне нет платья с оборками и туфель на каблуках. Заметьте, «чуть». Джинсы и кроссовки все-таки куда лучше.

— Я так рад, что мы сегодня можем вместе пообедать, — тихо говорит Дилан, и в глазах у него отражается горящая между нами свеча.

— Я тоже. — Надеюсь, мой голос заглушит и бешеный стук моего сердца, и голодное бурчание в животе. — Передай мне цыпленка.

Следующие пять минут мы проводим в полном молчании, деловито расправляясь со всеми вкусностями, как могут делать это только здорово недобравшие калорий мутанты, избегающие излишних сантиментов и неуклонно нарастающего любовного накала. Я запихиваю в рот последний кусок третьего куска шоколадного торта, когда Дилан высовывает в окно голову. Темноту прорезает его свист, сильный и долгий, похожий на сигнал вождя индейского племени.

Что он еще на мою голову затеял?

И тут в дверях появляется Игги с серебряным подносом и — вы не поверите — при бабочке. Честное слово. Неважно, что бабочка у него повязана на голую шею. Потому что даже над видавшей виды замурзанной футболкой бабочка все равно остается бабочкой.

— Игги, ты?

Чего спрашивать? И так ясно, что он. Я вдруг заерзала на своей подушке и порадовалась, что на мне все-таки не платье, а добрые старые потертые джинсы. Так и представляю себе, как здесь сейчас соберется вся стая и загорланит хором «тили-тили тесто, жених и невеста». Похоже, свидание у нас совсем не столь уединенное. Не уверена, что я от этого в восторге.

— Спасибо, дружище. — Дилан подходит к Игги и забирает у него поднос. — С чего ты вдруг решил бабочку нацепить?

— Видишь ли, по особо важному случаю не грех и принарядиться. — Игги гордо скрещивает на груди руки. — Я полагаю, мы имеем сейчас именно такой особо важный случай.

— Ценю. Ты настоящий друг, — кивает Дилан, загораживая от меня таинственный поднос. — Еще раз благодарю. Ты помнишь свою дальнейшую задачу?

— Задача развлекать-Газзи-и-Надж-чтоб-им-не-дай-бог-не-стало-скучно-и-чтоб-они-никакой-погром-нигде-не-учинили выполняется успешно. У вас с Макс полно времени.

— Полно времени для чего? — спрашиваю я. Но Игги только многозначительно поднимает бровь.

Отдав приветственный салют и поправив бабочку (хотела бы я знать, где он ее раздобыл), Игги поднырнул под гардину и исчез в темноте. Дилан возвращается и снова садится напротив. Ставит между нами поднос и снимает с него салфетку. Под ней обнаруживаются горки крекеров, шоколадок и зефира.

— Мне всегда хотелось поджарить зефир на свечке. Давай попробуем.

— Чего только ты ни напридумывал! — Я растроганно заталкиваю одной рукой в рот крекер, а другой тянусь к ближайшей зефирине.

— Я старался, — потупился Дилан. Он вдруг посерьезнел. — Клянусь тебе, Макс. Чем хочешь клянусь, я в конце концов завоюю твое сердце.

Я поперхнулась крошками от крекера и залилась краской. И начала лихорадочно заправлять волосы за уши. Меня бросило в жар, будто в меня натолкали целый котелок горячих углей.

Но, если честно, это вовсе не такое уж и неприятное чувство.

— Что-то у нас с тобой зефир на свечке не больно жарится, — говорю я. — Смотри, я уже целый час держу свою зефирину над огнем, а она плавиться даже не думает.