Туманов отпил ещё немного отвара, задумчиво посмотрел в стену и только потом перевёл взгляд на меня:

— В наших краях меня и таких, как я, называют Наблюдателями. Мы рано начинаем видеть и становимся свидетелями истории этого города. Даже самой грязной и таинственной её части. Мы много знаем о том, что было, и что происходит теперь, но самая большая несправедливость в том, что Наблюдатель должен оставаться нейтральным. Если я помогу вам, мы все перестанем видеть, а потом начнём болеть и умирать, потому что в нас больше не будет надобности. Условие будет нарушено.

— Значит, ты всё-таки не один, — Саша кивнул скорее себе, чем ему.

Туманов хмыкнул выразительно:

— Разумеется, нет. Хотя остальные ребятки и помоложе. Один известный в городе психиатр. Другой в бизнесе. Четвёртая вообще монашка.

На меня накатило странное, двоякое ощущение, я будто одновременно терялась и хорошо понимала, о чем они говорят.

Саша развернулся, и мне показалось, что он сдержал порыв снова взять меня за руку, прежде чем заговорить:

— Наблюдатель не может быть одним из первых лиц в городе, но это всегда… не последний человек. Кто-то, чье имя на слуху, а репутация безупречна, но не имеющий большой власти.

— Нам просто запрещено портить эту репутацию, — Туманов откинулся в кресле и положил руки на подлокотники.

В его глазах мелькнули искорки веселья, но они быстро растаяли, когда он продолжил:

— Наша задача — смотреть и фиксировать. По возможности помогать тем, кто не видит и рискует стать просто жертвой обстоятельств. И передать свои дневники следующим. Тем, кто придёт после нас.

— Гришка был следующим, — я сказала это прежде, чем успела осознать.

Туманов задумчиво кивнул:

— Да. Был. И Григорий меня беспокоил. Он был из тех, кто нарушает правила.

В его тоне не было пренебрежения, но мне всё равно стало неприятно.

— Он был из тех, кто делает то, что должно.

— Знала его?

— Учились в одном классе.

— Вот оно как, — Михалыч перевёл взгляд на Сашу, хотя и обращался по-прежнему ко мне. — И кто ещё? Кого ты встретила, вернувшись?

Вопрос показался странным, почти неуместным, но я всё равно ответила, пожав плечами:

— Юлька Азаренкова главный хранитель в выставочном центре. Максим Вячеславович работает там же.

— Захаров что ли? — он хмыкнул как будто даже с приятным удивлением.

— Стасик, — Саша подсказал без выражения, однако за этим читалась такая ирония, что я невольно уставилась на него.

Он этот мой взгляд проигнорировал.

— Что за Стасик? — в очередной раз едва не впавший в задумчивость Туманов заметно оживился.

— Павлов. Мэр, как выяснилось, — я, наконец, распробовала отвар, сделала большой глоток. — Очень вкусно.

— Помогает успокоить нервы и восстановить равновесие, — он едва заметно улыбнулся, явно довольный тем, что я оценила. — Мэр, значит… Интересно, интересно.

— Он что, тоже?

Я могла представить себе Степанова, несущего колоссальную ответственность за целый город. Связанного тайными обязательствами и знаниями, формирующими образ жизни и мышления.

Стасика представить даже при всём желании не получалось.

— Да нет, конечно! — Туманов отмахнулся от моего предположения, как от самого смехотворного из возможных.

Он то ли размышлял, как много можно сказать мне, то ли подбирал слова, и, отпив из кружки ещё, я решила, что пора брать дело в свои руки.

— Вы сказали: «Поэтому Старолесск такой». Что это значит?

Саша не развернулся, но посмотрел на меня внимательно.

Ему всё это не нравилось. Не нравилось, что я начинала задавать вопросы.

Туманов же побарабанил пальцами по подлокотнику:

— Не веришь тому, что видишь? Думаешь, он тебя опоил?

— Я привыкла верить собственным глазам, — уверенности в моём голосе оказалось больше, чем ожидала я сама.

Глеб Михайлович хмыкнул с непонятным удовлетворением, бросил взгляд на Сашу, а потом снова посмотрел на меня:

— Застывший. Здесь ничего не меняется, не правда ли? Казалось бы, строятся и сносятся дома, открываются новые заведения…

— Но ничего не меняется, — я согласилась тихо, поражённая пониманием того, что и так знала.

Старолесск и правда был одним и тем же. Тогда. Сейчас. Завтра.

Он не разрушался, распадаясь на части, как десятки деревень и райцентров, но и не двигался вперёд, не становился наряднее, современнее, чище.

Всегда в одной поре.

— Почему?

— Ты задаешь правильные вопросы, — Туманов встал, чтобы налить нам всем ещё. — В мире полно заговоренных и проклятых мест, дорогая Победа. Городишек и деревушек, отданных на потеху нечистой силе. Однако пикантность нашей ситуации в том, что человек, проклявший это место, мстил праведно.