— В жидком состоянии жижа горит еще лучше, — сказал Нецки.

От костра по сараю разошлось тепло. Мягкие ручки коснулись лба Рупора, погладили ухо и щеку.

— Откуда у нее это взялось? — повторил мальчик.

— А? — Нецки поднял голову, разглядывая Елену. — Довольно аморфная субстанция, не правда ли? Разве ты никогда не видел, как они делают это?

— В Бра нет ни одной тележки.

— Ну да, здешняя атмосфера для них губительна. Их жижа… я думаю, в нормальном состоянии они не должны выделять ее. Они медленно истекают ею и, в конце концов, умирают. Тележки могут выращивать вот такие органические манипуляторы вроде рук. Я даже знал одну, которая научилась говорить. Она очень много чего мне рассказала…

Рупор приподнялся, в свете костра разглядывая Елену. Прутья глубоко вдавливались в плоть и, должно быть, причиняли непрерывную боль. Тележка опять погладила его, а затем ручки начали медленно терять форму и втягиваться обратно.

— Сетка делает ей больно? — спросил Ян, подползая поближе к костру.

— Вся их жизнь на этой планете — сплошная боль.

Они помолчали, греясь.

— Вокруг есть что-то еще? — произнес мальчик. — Или только поселения?

Нецки сел, поджав под себя ноги. Палку он положил рядом и обхватил себя за плечи.

— Еще есть город. Ты же слышал про город…

Из темноты, что царила за хлипкими стенами сарая, донеслось протяжное басовитое гудение.

— Ваш газовый барак, — пояснил Нецки. — Перекликается с другими по трубам. Или, может, подает сигнал Тамберлогу. Знаешь про Тамберлога? Нет, не спрашивай, я сейчас не буду о нем рассказывать. Он стоит… то есть живет на краю города.

— А что там еще есть?

— В городе? Сейчас ничего хорошего. Развалины, обжитые панами. Тебе мало лет, ты не знаешь, как было раньше. Но те, кто старше, они помнят… помнят другие места. Там, в городе, были музеи. Статуи, картины… Если когда-нибудь попадешь в один из них, увидишь, как выглядят эти другие места.

Рупор уже понял, что внутри старика живут два разных человека. Одного звали Нецки, он выкрикивал бессвязные фразы, расхаживал везде с палкой и чистил своего пана. Нецки был не злой, но и не очень-то добрый, он мог походя ткнуть Елену зигзагом. Второй, имени которого Ян не знал и которого про себя называл Дядей, нравился мальчику больше — он не был таким равнодушным, как Нецки. А еще он отвечал на вопросы, хоть чаще всего и говорил в ответ непонятные слова. Нецки всегда был днем, а Дядя появлялся лишь в темноте, поздним вечером или ночью.

Хотя назавтра он неожиданно возник посреди дня, когда Рупор со стариком шли через Бра к полю костей. Дорогу им преградила большая лужа грязи, где лежали свиньи. Их детеныши барахтались, похрюкивая, толкали рылами друг друга и детей, которых сейчас трудно было отличить от поросят. Нецки только что шел своей обычной разболтанной походкой, а тут вдруг остановился, замер, во все глаза уставившись на играющих. Рупор тоже встал. Вывихнутая рука все еще болела, мальчик прижимал ее к груди.

Маленькая девочка вскарабкалась на спину свиньи, с визгом скатилась по ней, встала на четвереньки и засмеялась, отплевывая грязь.

— Конец антропогена, — произнес голос Дяди изо рта Нецки. — Чем люди отличались от свиней? От животных?

Ян посмотрел на него и непонимающе улыбнулся.

— Тем, что животные не задаются этим вопросом.

Старик помедлил, словно ожидая, что Ян поймет, и произнес со злостью:

— Ты хоть способен на эмпатию, а в остальном — такая же тупая свинья. Вы все теперь как свиньи. Как любые животные — следующее поколение такое же, как и прежнее. Твои дети, если они у тебя когда-нибудь появятся, будут такими же, как и ты. И все взрослые, даже бригадиры, они тоже не понимают. Я был антропологом. А Багир… думаю, только она понимает. И всё. Только мы двое на все поселение, но я скоро уеду. Потому она и озлобилась. Одна зрячая среди сотен слепых. Паны уничтожили все символьные системы. Исчезла связь поколений, наследство, которое доставалось от предков. Еще несколько лет назад попадались те, кто пытался учить детей читать и писать, но их отправляли на газацию. Сейчас люди умеют делать только бараки из глины и миски для еды. Никаких артефактов, никакого искусства. Исчезла письменность. Даже на высохшей глине никто не выцарапывает рисунков. Для панов это главное — нарушить связь поколений.

Не поняв ни слова, Ян спросил первое, что пришло ему в голову:

— Почему паны такие злые?

— Злые? — Дядя оскалился, запрокинул голову к овевающим поселение Бра бесконечным потокам грязно-желтой крупы, сквозь которые в сторону города медленно плыла кавалькада увешанных пузырями чинке. — Злые! Паны не злы и не жестоки. Просто люди для них — лишь случайные всплески в обычной симметрии калибровочного поля. Разве человек жалеет глину, замешивая ее, чтобы построить стену барака?

Когда они подошли к полю костей, грязно-серой пустоши, усыпанной пеплом и обугленными останками, Дядя произнес:

— Непонятно. Зачем панам понадобилось столько костной пыли? Что-то происходит, только я пока не могу понять, что.

Дядя исчез, уступив место Нецки — замахав палкой и выкрикнув что-то вроде «смрадная дерьмокровь!», старик убежал.

— Эй, гаденыш! — К Рупору подошла Багир и уставилась на него красными от жижи глазами. Перекошенное лицо словно пылало едва сдерживаемым напряжением. — Завтра этот пан со своим чистильщиком уезжает отсюда.

Теплый ветер гнал по полю костей маленькие смерчи. Чуть покачиваясь в его порывах, низко над землей висело несколько чинке. Багир посмотрела на поселенцев, привязывающих к отросткам набитые пылью пузыри, на бригадиров, следивших за их работой, на Нецке, который приплясывал вокруг взгромоздившегося на тележку Омнибоса, и произнесла сквозь зубы: