— Берегу анекдоты, — растолковывая, по сути продолжает мою реплику.

— А что, есть проблемы? Заканчиваются? — усмехается Тоха.

— Стремительно, — подтверждает Фильфиневич с тем же беспристрастием.

Ни смущения. Ни огорчений. Ни сожалений.

Я бы сказала, что контроль — его вторая кожа. Но это не так. Контроль, которым обладает Люцифер — это что-то глубинное. Лианы, оплетающие стержень и делающие его несгибаемым.

Повисает тишина.

Секунда, две, три… Никто не торопится ее нарушить.

Все будто разом затаили дыхание.

— И че вы снова замолчали? — разогревает замершую публику Шатохин. Вытягиваясь на стуле, вкидывает рацпредложение: — А давайте устроим вечер откровений.

— Еще не вечер, — бубнит Прокурор, не поднимая глаз.

— Херня, — отмахивается наш распрекрасный, блин, массовик-затейник. На фоне общего натянутого молчания его чертов голос звучит крайне громко. И обращается он, чего и следовало ожидать, ко мне: — Вот ты, Фиалка… — впивается в меня взглядом. — Где эти полгода была?

— Тормози, — рубят, не сговариваясь, остальные парнокопытные.

— Да ладно, че вы? Не о культуре же нам чесать языками, — бомбит Тоха, одаривая собравшихся вызывающей улыбкой. — Расслабьтесь. Я ж как скорая помощь. Вскрываю нарывы.

— Тормози, — давят парни жестче.

А я… Мои мысли о прошлом вступают в бой с этой реальностью. Вспышки заскорузлых боли, злости и ненависти врезаются в чувства, которые я испытываю в текущем моменте. Силы равные. Ни одна не уступает. И победить тоже ни одна не способна. А потому в стремлении захватить мой организм они объединяются.

Увы, я не единственный свидетель этой войны — ловлю на себе сквозной взгляд Димы. Напряженный и чуть прищуренный, он словно бы пытается сдержать то, что внутри меня уже рушится.

— Пыталась забыть свое прошлое воплощение, — обрушиваю, наконец, стараясь, чтобы голос звучал относительно спокойно.

Дима напрягается. Мгновенно и ощутимо.

Железная маска дает трещину: взгляд становится острее, дыхание замедляется. Стискивая лежащую до этого свободно на колене руку в кулак, он словно бы пытается унять то, что бурлит внутри.

Этот момент — ведь не только обо мне.

Это и его воплощение. Его боль. Его переживания. И его вина, несмотря ни на что. Я это чувствую.

Едва мой взгляд проясняется, вижу в глазах Фильфиневича пылающий на основе горечи и ярости огонь. И хоть он ни слова не говорит, они кричат громче любых признаний.

Но…

Мне нужно услышать.

— Воплощение? — напоминает о себе не скрывающий сарказма Тоха.

— Свою жизнь из тысяча девятьсот тридцать седьмого, — продолжаю в спешке, ощущая, как к горлу подступает комок.

— Сейчас два куска пятьдесят восьмой, — пытается вразумить меня лось, но его реплика звучит как выстрел в пустоту.

В общем и целом впечатлений не производит.

Однако в пожароопасной атмосфере вспыхивает сам воздух. Воспламеняется, как газ. И я чувствую, как меня накрывает с головой.

— Ага, в курсе я про настоящий год. Только мы с Люцифером седьмую жизнь вместе, — ознаменовываю, глядя Диме в глаза, как нечто исключительно важное. — Седьмую несчастливую жизнь. Возможно, скоро кто-то умрет.

Присутствующие охают. Эффект достигнут. Да не тот.

— Я, конечно, не гинеколог, — протягивает Шатохин, — но по-моему, это пизда.

— Не пизда, а реинкарнация, — невозмутимо поправляю его я. Дальше голос начинает серьезно дрожать. Не управляю им, когда озвучиваю самое важное: — И сегодня я узнала, что измен, из-за которых я в прошлом сошла с ума, сдала Фильфиневичей НКВД и загубила дочь, не было, — последние слова — самый натуральный крик.

Он вырывается из меня вместе с кровавыми сгустками, которые отходят из души. Периферийно ловлю движение — Дима подается ко мне, но останавливается. Его лицо снова зашито, но глаза выдают: он горит. Горит вместе со мной. Горит из-за меня.

Он не успел. Тогда. И не успеет сейчас.

Выбегаю из дома прежде, чем теряю способность видеть. На задний двор выскакиваю. Как есть выскакиваю.

Без верхней одежды. Без надежды. Без четкого понимая, что буду делать дальше. Практически без памяти.

В панике. Господи Боже, в истерике.

Холодный и свирепый ветер хлещет по лицу, но я ничего не чувствую. Слезы текут по щекам, словно горячая лава, которая выжигает меня изнутри.

Я не могу остановиться, пока не упираюсь животом в перекладину пирса.