Медсестра награждает меня раздраженным взглядом, но с Фильфиневича на работу все же переключается. Вернувшись к своим прямым обязанностям, заполняет какие-то бумаги, дает нам на ознакомление правила посещения больных и просит подписать инструкцию.

— Помните, что ваша бабушка только вышла из комы, — акцентирует после всех формальностей. И снова, зараза, смотрит на Люцифера. — Даже невзирая на то, что Ясмин Соломоновна чувствует себя на удивление хорошо, переутомлять ее категорически нельзя.

— Мы поняли, — заверяю я, все еще стараясь быть вежливой.

— Третья палата по левую сторону, — информирует медсестра, кивком головы указывая в нужном направлении.

Срываюсь с места раньше, чем она договаривает, но слышу, как Дима благодарит и шагает следом.

— Лия…

Не знаю, что он там сказать надумал. Уже стучу в дверь и заглядываю в палату.

А уж увидев бабушку, на пороге не задерживаюсь.

Забыв о Диме, взволнованным голосом выдыхаю:

— Ясмин…

И без промедления пересекаю расстояние от двери до койки.

Опускаюсь на самый край, не решаясь к ней прикоснуться.

— Амелия, — сипит бабуля, испытывая некоторые речевые затруднения.

Но смотрит ласково. С теплотой, от которой начинает тянуть в груди.

Боже… Хвала тебе!

Глаза Ясмин, несмотря на пережитое, живые и ясные. На щеках играет здоровый румянец. Уголки губ подрагивают в мягкой и безумно обнадеживающей улыбке.

— Бабушка… — шепчу, чувствуя, как к глазам подкатывают слезы. — Как ты?

— Лучше, чем можно было ожидать по самым лучшим прогнозам, — отвечает она. Прикрывает на мгновение веки, словно бы собирается с силами. А потом и вовсе говорит с характерными задиристыми нотками: — Врачи чуть не поругались, выясняя, как такое возможно.

Это лучше любых медицинских заключений подтверждает, что ее самочувствие действительно неплохое.

— Твое стремление всех удивлять поистине неискоренимо, — смеюсь я, ощущая, как боль и вина, что копились во мне этот месяц, медленно тонут в бурлящей радости.

Ясмин сжимает мою ладонь и переводит взгляд на Фильфиневича.

— Ну что, темный властелин, — высекает одобрительно. — Смелости тебе не занимать, конечно, раз сунулся ко мне второй раз.

Дима бабулю не знает, а потому уловить это одобрение в резковатой интонации не может.

И все же он не отступает.

— Я пришел с миром, Ясмин Соломоновна, — оповещает с подчеркнутым уважением, не теряя при этом собственного достоинства.

— Если ты ждешь, что я хоть когда-нибудь извинюсь за метлу и распятье, то запомни: такого не будет.

— А внучка-то вся в вас, — бубнит Люцифер, стреляя в меня тем самым взглядом, на который хочется выкатить средний палец.

Жаль, бабушка рядом.

— Ритуал тебе явно не навредил. Такой же нахал.

— А вот вы явно удивлены, что я все еще жив. У меня иммунитет к изгнаниям.

— Ну, от мелких неприятностей не застрахован никто, так что сильно не расслабляйся.

— И верите вы в меня прям, как внучка, слабо.

— Дорогой мой, — Ясмин обводит его взглядом, который мог бы сжечь дотла целую деревню. — Я такие заговоры на кишечный дрыст знаю, что тебе никакая вера не поможет, — информирует Ясмин. — Ни моя, ни твоя, ни даже моей внучки.

Фильфиневич застывает. Выражение лица — между культурным шоком и дестабилизирующим негодованием в стиле «черт меня дернул сюда прийти».

И я, конечно, не выдерживаю. Хоть и прижимаю ладонь к губам, заливаюсь хохотом.

— Вот такой я рассчитываю видеть свою внучку рядом с тобой. Смеющейся, — подытоживает бабушка. — Так что разрабатывай план, Люцифер.

Он, кажется, только-только собирался что-то ответить, но по итогу прикусывает язык, видимо, решив, что споры с ведьмой не особо его захватывают. Вместо этого, скрестив руки на груди, мозолит меня взглядом.

Ясмин между тем принимает самый серьезный вид.

— У меня мало времени. Послушайте меня сейчас оба, — заостряя внимание на Диме, крепче сжимает мою ладонь. — Особенно ты, Люцифер.

Общее напряжение вмиг достигает максимума.

Дима сохраняет привычное хладнокровие, но по тому, как смотрит на бабушку, понятно: слушает крайне внимательно.

— Шесть раз вы пытались, но снова и снова выбирали боль. Ты, Владыка, ломал ее силой. А ты, Лия, забывалась в своей злости и губила себя из-за нее.

— Не только себя, — признаю я, не желая это больше замалчивать.

Ясмин, глядя на меня, только вздыхает.

Если бы у нее была возможность взять на себя часть груза моих ошибок, она бы, не задумываясь, это сделала. Но такой возможности нет, и мы обе это понимаем.