На фото мама в замусоленном халате, накинутом поверх одежды, замерла с огромным ножом, как и тетя Ира, у которой на голове были огромные бигуди. От неожиданности ее перекосило, она искривила рот, оскалилась. Вкупе с красными от вспышки глазами — вампир!

— Идешь? — позвала меня Наташка из прихожей.

— Карауль деда, — велел я Борису. — Нам надо поговорить. Если дед позвонит, выбегай на порог и ори — я услышу, мы тут недалеко.

— Ладно, — пробурчал Борис, и мы с краснолицей Наташкой направились в лес, туда, где летом от меня огреб Андрюша.

За нами увязался Боцман, и я не стал его прогонять. Только мы отошли от калитки, как Наташка начала жаловаться:

— Задрала меня эта грымза. То огурцы я. Видите ли, крупно порезала — она меня отчитала. То квадратики картошки несим… симметричные… — Наташка осклабилась и передразнила ее — аж страшно стало: — «Вечно как приведешь в дом — то шлюху, то безрукую жидовку. И нравится же такое — тощая, ни груди, ни бедер! А вот я была… Брюнхильда!» Тьфу. Сиськи, как вёдра, аж спина сутулая!

— Дура неадекватная, — прокомментировал я, Натка продолжила:

— А он даже не заступился, как будто так и надо. А у самой гангрены шнобель — во! Ей только за него дали бы в Израиле гражданство. Я-то про евреев много знаю после спектакля, который мы ставили, и у этой жабы именно такой нос! И глаза чуть навыкат. А все туда же — арии, голубая кровь. Гитлер капут!

— Самый ярый антисемит — еврей, которого обидели родственники, — сказал я.

— Старая гангрена, — прошипела сестра и пнула торчащий из земли пень. — Профессорша, блин! Из Ма-асквы приехала в наше село неасфальтированное.

— А лет ей сколько? — спросил я.

— Да старая совсем. Больше семидесяти, и с Андреем — сю-сю-сю, сю-сю-сю. А он в рот ей заглядывает, как баран! А я-то думала, он взрослый, самостоятельный. Эх…

— Что такое свекровь без «кровь», — процитировал я старую шутку… старую для меня-взрослого.

Но Наташке понравилось, она заулыбалась.

— Точно. И зовут ее Анна Семеновна! Наверное, она была какой-нибудь Гольдман, потом замуж вышла, стала Исаева. Вот чего она до меня додолбалась?

— Ты… — Я задумался, подбирая правильное слово и пытаясь выявить причину недовольства свекрови, — пыталась поставить ее на место?

— Нет! — возмутилась Натка. — Я вела себя, как овца, самой противно. А потом просто накинула пальто и убежала, чтобы прямо там не разреветься.

Сестра сморщила нос и качнулась с пятки на носок. Стало обидно за сестрицу. В кои то веки она решила быть тихой и смиренной и получила по носу. Мало того, несовершеннолетняя девочка пару месяцев содержала сорокапятилетнего лба, она точно не заслужила такого обращения. Не говоря о том, что этот лоб оказался сыночкой-корзиночкой, позволяющим вытирать ноги о свою женщину. Аж захотелось поехать к Андрею и сказать все, что я об этом думаю.

— Что будешь делать? — спросил я.

Наткины губы задрожали, она мотнула головой, не в силах выдавить из себя ни слова, и я обнял ее. Простояв так немного и успокоившись, она сказала:

— Андрей не остановил меня, хотя мегера не права. Он сделал свой выбор. — Сестра протяжно всхлипнула и прошептала: — Я туда не вернусь. Пусть маменьку целует в жо…!

Как будет на самом деле, я не знал, и она не знала. Может, мамаша уедет, Андрей падет Наташе в ноги, и она его простит — когда есть любовь, обиды забываются быстро, но они — как личинка, отложенная в яйцо. Когда розовые очки падают, личинка — все это забытое и подавленное — пробуждается, раздувается до размеров дирижабля и душит все живое, что осталось.

А иногда — нет, и все размолвки и правда истаивают. Потому нельзя лезть со своим авторитетным мнением туда, где есть пара.

— Что бы ты ни решила, — сказал я, — мы будем на твоей стороне.

— Спасибо, — пролопотала сестра.

А мне вспомнился фильм из будущего, «Страна 03» — эдакая трэшовая антирождественская сказка, которая гораздо ближе к реальности, чем все эти приторные «Ёлки». И ведь правда часто так бывает, что год будто копит негатив, чтобы, будто издеваясь, обрушить его на наши головы именно в светлый праздник.

Оказавшись в лесу, натасканный бабушкой на дичь Боцман принялся обследовать кусты. Из бурелома, образовавшийся после бури, с клекотом и треском вылетело семейство фазанов, заставив нас встрепенуться. А еще я заметил, что здорово похолодало, и изо рта валит пар, мерзнут руки — точно температура опустилась ниже нуля.

Наташкин рассказ меня взволновал и разозлил, хотелось как-то ей помочь. Но что тут сделаешь? Сказать, что Андрей — сломанный человек, рожденный для того, чтобы быть игрушкой при властной матери? Не поможет. Он для нее — сильный взрослый мужчина. Или все-таки поможет хотя бы понять его мотивы? Попытаюсь.