Гибсон вскочил на ноги и выхватил револьвер со словами:

– Так вы мне угрожаете? Да я...

Он не успел закончить и не успел выстрелить. За его спиной вырос Олд Дэт и прикладом ружья ударил по руке. Револьвер упал на землю.

– Поубавьте свою прыть, Гибсон, - негромко, но грозно произнес вестмен. Вы забыли, что я здесь, а в моей колоде козыри старше.

Гибсон схватился за ушибленную руку, скорчился от боли и крикнул:

– Ну погоди, я еще посмотрю, какого цвета у тебя кишки. Ты думаешь, я испугался, потому что тебя зовут Олд Дэт?

– Ни в коем случае! Я не пугало, бояться меня не надо, меня надо слушаться. Еще одна глупость, и я всажу тебе пулю в живот. Ты вряд ли ее переваришь. Надеюсь, что джентльмены будут мне благодарны за то, что я освобожу их от общества мошенника и негодяя.

Гибсон понял, что коса нашла на камень, сник и заюлил:

– Я совершенно не понимаю, в чем дело, господа. Вы принимаете меня за кого-то другого.

– Ну уж нет! Чтобы я принял тебя за кого-то другого? Вот он будет главным свидетелем обвинения.
– И Олд Дэт указал на Олерта.

– Он будет свидетелем обвинения?
– переспросил Гибсон.
– Ну-ну, попробуйте поговорить с ним.

Я тронул Уильяма за плечо и назвал его по имени. Он медленно, словно во сне, поднял голову, посмотрел на меня бессмысленным взглядом и ничего не ответил.

– Мистер Олерт, вы слышите меня?
– повторил я.
– Меня послал к вам ваш отец.

Он так же молчал и так же бессмысленно глядел на меня. Внезапно раздался окрик Гибсона:

– Эй, ты! Как тебя зовут? Отвечай сейчас же.

Дрожа всем телом, словно испуганный ребенок, Уильям Олерт повернулся к Гибсону и тихо ответил:

– Меня зовут Гильермо.

– Кто ты?

– Поэт.

Я снова вмешался в разговор, пытаясь вопросами пробудить в нем память.

– Твое имя Уильям Олерт? Ты из Нью-Йорка? Кто твой отец? Он банкир?

Уильям, не раздумывая, отвечал отрицательно. Очевидно, его хорошо подготовили к подобным вопросам. У меня не оставалось больше сомнений, что, с тех пор как он попал в руки к мошеннику, его болезнь заметно усугубилась.

– Вот вам и свидетель!
– рассмеялся мне прямо в лицо негодяй.
– А теперь будьте так любезны, оставьте нас в покое.

– Позвольте, я задам ему последний вопрос, возможно, его память сильнее лжи, внушенной вами.

Мне в голову пришла, может быть, и не блестящая, но очень удачная мысль. Я вытащил из бумажника газетную вырезку со стихотворением Олерта и прочел вслух первую строфу. Мне казалось, что от собственных стихов в помраченной душе поэта блеснет тонкий лучик света, но он так же безразлично продолжал рассматривать пустую четвертушку бумаги. Прочтя вторую строфу, я без особой надежды приступил к третьей:

Знакомо ли тебе, как средь ночи

Душа кипит от жажды воли?

Но яд обмана сердце точит,

И сердце корчится от боли?

Две последние строки я прочел с особым чувством, и вдруг Олерт поднял голову, встал и протянул ко мне руки. Я продолжал:

Ужасна эта ночь, она забвеньем манит,

И солнце для тебя уже не встанет.

Несчастный поэт подбежал ко мне и выхватил у меня из рук газетный клочок. Наклонившись ближе к огню, он громко, от начала до конца, перечитал стихотворение, затем выпрямился и воскликнул с торжеством в голосе:

– Это мои стихи, стихи Уильяма Олерта! Я - Уильям Олерт, а не он!

Только сейчас мне в голову пришла неожиданная и страшная догадка: Гибсон завладел документами Уильяма Олерта. Неужели он, несмотря на разницу в возрасте и во внешности, выдавал себя за него? А может?.. Но мои рассуждения прервало появление вождя команчей. Звонкий голос поэта прозвучал в ночной тишине внезапным воплем, и Белый Бобр, забыв о собственной гордости и бросив совет, подбежал к Уильяму и одним ударом сбил его с ног.

– Замолчи, собака!
– прошипел вождь.
– Если твой крик привлечет апачей, я собственными руками лишу тебя жизни.

Уильям Олерт приглушенно вскрикнул от боли и тупо уставился на индейца. Я поспешил забрать у него стихотворение в надежде, что в будущем оно снова поможет мне привести молодого человека в чувство.

– Не гневайся, - попросил Олд Дэт вождя, - у молодого бледнолицего помутился разум, но сейчас он успокоится и больше не нарушит тишину. Скажи мне, эти двое и есть те индейцы топи, о которых ты мне говорил?