— Это малая плата. Я не стремлюсь к такой силе. Ты же знаешь. Она мне не нужна.

— Знаю, — шепнул он. — Ты выбираешь не как тзамас. Тем и по нраву.

Она потянулась. К каждому шепоту — и он вырос, превратился в злобный ропот тех, кто не желает служить.

Боль пронзила желудок. Вошла гнилой иглой в позвоночник. Наполнила её голодом и чужой ненавистью.

Шерон объяла каждого, впитала в себя, стала ими.

Стала Рионой. Всеми теми лежащими под небом и в домах. Несправедливо погибшими.

Она вздрогнула. Вздохнула. Захрипела. А после поднялась и пошла тысячами ног. Тысячами глаз глядя перед собой.

Ее армия собиралась. Вытекала тонкими ручейками из переулков, сливаясь в могучую темную реку, распугивая птиц, поднявших дикий грай над крышами столицы.

Река направлялась из города в порт и устремлялась в море. Страшной колонной, раз за разом исчезая в волнах. По дну, вперед.

Шерон дала им цель.

Она смотрела на опоры Крылатого моста, уничтоженного Катаклизмом, каждая высотой в башню, через равные промежутки уходящие на восток, за самый горизонт.

В Алагорию.

Первые мёртвые дошли до опоры и полезли наверх. По склизкой от водорослей, острой от двустворчатых моллюсков поверхности. Ловкими обезьянами они показались над водой, поднимаясь выше и выше.

Ни один не сорвался, впиваясь в камень когтями и зубами.

Тэо был прав. Чтобы протянуть мост через Жемчужное море, не хватило бы всех мертвецов Рионы. Шерон сомневалась, что все мёртвые и даже живые в Треттини, если их уложить одного за другим, дотянулись бы до противоположного берега.

Но ей и не надо было поступать подобным образом. Она следовала урокам Дакрас, тем, что из нескольких сотен тел позволяли создать целую осадную башню. И тем, благодаря которым, чтобы удержать шауттов, указывающая использовала погибших, заставив их разрастись в большую массу, придавившую демонов.

Отсюда, с берега, людям не было видно, как мёртвые сливаются друг с другом. Плоть, словно тесто, пульсировала, дышала, росла, разбухая все сильнее. Из нее к следующей опоре начинали тянуться «веревки», превращаться в «канаты», в тяжи, которые твердели, как остывающее стекло в умелых руках стеклодува.

«Остывая», они становились белесо-желтыми, полупрозрачными, пропускающими через себя свет, точно янтарь. Странные кости, созданные волей Шерон, складывались в перила, балки, арки... пролеты.

Висячий мост удлинялся с каждой секундой, а мёртвые продолжали идти из города бесконечным потоком.

Иногда желания солдата скромны: быть сытым, выспаться, прожить день, увидев не только рассвет, но и закат.

На первый взгляд простая задача.

На деле — одна из самых сложных.

Герцог Родриго Первый

Небо на востоке едва посветлело, а барабаны уже не спали. Их дробный однообразный бой, сильно вязнущий в тумане, поднявшемся над рекой, разбудил Мату, и тот, ругаясь сквозь зубы, щедро даря бранные слова пьянящему воздуху Четырех полей, откинул покрытое росой одеяло, поежившись.

— Пришли проклятые, — со яростным обреченным остервенением прошипел Яйцо. С выпирающим из-под кольчужной рубашки брюшком, немного сутулый, пожилой, но крепкий. Злое лицо, седой короткий ёжик волос, косой взгляд. Одним словом, сержант. — Чего разлегся? Загребай жабрами, олух. Тебя никто дожидаться не будет.

«Олухами» у Яйца были все, кто находился у него в подчинении. Пятьдесят четыре человека, если точно. Те, кому подчинялся Яйцо, от сотника до командующего армией Прибрежного крыла (кто это, Мату не знал), являлись исключительно задницами. Как в отрицательном ключе, так и в положительном, впрочем, следует отметить, в положительном значительно реже.

Тупая задница. Упрямая задница. Въедливая задница. Храбрая задница. Заносчивая задница. Жадная задница. И даже Задница мясника. Что самое забавное, Яйцо давал довольно точные характеристики командирам, и солдаты тихонько посмеивались, слыша их.

Яйцо, вставший первым, уже шел вдоль холмиков одеял, будя крепким словом, а порой и пинком, особенно когда заспанный решал огрызнуться. Обычно этого хватало, чтобы пререкания прекратились. Сержанта, несмотря на его суровый нрав, ценили и уважали. Некоторые шли с ним от Центрального Фихшейза и знали, что он в первую очередь бережет их, пускай и орет порой как проклятый.

Мату в потемках пошел к самому берегу, впрочем не подходя к краю, чтобы справить нужду. Той стороны реки не было видно, туман укрыл ее, и барабаны клокотали тихо-тихо, словно булькающая под крышкой котла вода.