– По реке?

– Так быстрее и безопасней. На улицах неспокойно, – ответил Беркли, но Аннунсиате стало очень страшно. Попасть в Тауэр по реке – значит, пройти через Уотергейт, который лондонцы называли Воротами предателей, а очень многие из тех, кто оказывался в крепости таким путем, так никогда оттуда и не вышли.

Хьюго и Арабелла со слугами возвращались в Йоркшир, словно убегая от чумы. Они надеялись, что дома будет достаточно безопасно, потому что там не было фанатиков, а Ральф служил мировым судьей, что давало ему возможность защитить семью. Новость об аресте Аннунсиаты он воспринял с ужасом, хотя и немного ироничным. Ведь это он давным-давно решил подписать пресловутый Акт, вызвавший разлад в их отношениях, а теперь именно это и было его силой. Не подпиши он его тогда – не быть ему сейчас мировым судьей.

Возникла острая необходимость позаботиться о безопасности отца Сент-Мора, поскольку не все жители Морлэнда были искренними католиками. Хлорис предложила пригласить ее отца Молеклафа, плотника, с тем, чтобы он устроил для священника потайную комнату. Винтовая лестница, ведущая из часовни в его комнату и квартиры слуг, находящиеся на верхнем этаже, была перекрыта ложным потолком и заделана ложными панелями, отделяя верхний пролет лестницы и тайное помещение. Оно было светлым и просторным, но, не зная точное местоположение, найти его было невозможно. Выполнив свой долг и доставив всех в целости и сохранности в Морлэнд, Хлорис вернулась в Лондон, где оставалась ее госпожа. Но спустя сутки пришел приказ об аресте Хьюго, идущий за ним по пятам от самого Лондона. Приказ мог выполнить только Ральф, поэтому у него имелась возможность потянуть время, чтобы Хьюго в сопровождении Джона и Майкла успел уехать в Ирландию.

– Оттуда ты достаточно просто переберешься во Францию, – говорил Ральф сыну, провожая его. – Поезжай к моему брату Эдмунду. Он позаботится о тебе. Я сообщу, когда можно будет вернуться.

– Моя мама... – сказал Хьюго, пожимая руку Ральфа.

– Я сделаю все возможное. Позаботься о себе и молись о лучших временах.

Стражник открыл Кловису дверь, а когда тот вошел, запер ее снова. Кловис подумал, что это, слава Богу, не подземелье, но все же тюрьма. Аннунсиате полагались две комнаты: большая и поменьше. Хотя крошечное окошко выходило на лужайку и церковь Сент-Петер-ад-Винкула, все же запах реки был очень силен, комната сыра и неуютна, а влажный морской ветер изъел стены.

Однако он попытался изобразить на лице улыбку. Аннунсиата с шитьем на коленях сидела у окна, но руки ее бездействовали. Она погрузилась в свои мысли, и взгляд был обращен в никуда. Рядом примостилась Берч, пытаясь шить, но это ей удавалось плохо, потому что из-за холода и сырости пальцы не гнулись. С радостью отложив работу, она встала и поприветствовала Кловиса. Аннунсиата подняла взгляд, но даже не сделала попытки встать. Кловиса захлестнула волна жалости – она была очень бледной, худой и затравленной. Ее глаза по-прежнему блестели, а щеки были тронуты румянцем, но все это шло скорее от лихорадки, чем от здоровья.

– У вас какие-нибудь новости? – с надеждой спросила она. Слишком быстрый вдох вызвал приступ сильного кашля. Берч озабоченно посмотрела на хозяйку, а Кловис мягко ответил:

– Пока нет. Приказ о вашем освобождении все еще не издали. Но не теряйте надежды. Король не допустит, чтобы вы оставались здесь дольше.

– Он допустил, чтобы меня задержали тут на целых две недели, – резко ответила Аннунсиата, когда дыхание после сильного приступа кашля выровнялось. – Именем Бога, разве должен невиновный страдать от невежества дураков?

Кловис развел руками, не зная, что ответить.

– Есть ли известия от Хьюго? – спросила она через минуту.

Кловис сел на стул, который освободила для него Берч, придвинувшись поближе к Аннунсиате. Казалось, что в платье ей холодно, и она накинула на плечи одеяло, будто шаль, что совершенно не вязалось с ее привычками и манерами. И это нелепое одеяние сказало Кловису больше, чем все слова о том, насколько плохо она себя чувствует.

– Больше ничего. Он добрался до Ирландии, это мы знаем точно. Эдмунд позаботится о нем, но сообщить ничего не сможет, так как это скомпрометировало бы вас еще больше. Теперь скажите, как вы? Кашель не проходит?

Она беспокойно покачала головой.

– Все так же. У меня болит здесь, – она прижала руку к груди, – когда я дышу. Ради Бога, когда же король освободит меня?

– Как только сможет, – ответил Кловис, стараясь, чтобы его голос звучал как можно убедительней. – У него столько забот, он так одинок, пытаясь защитить семью, друзей и трон. Он не забудет вас. Вы знаете, что...

– Про меня забыли. Что его отвлекает? Что же его отвлекает? – проговорила Аннунсиата, чувствуя, как холод леденит кровь.

– Парламент все еще заседает. Они обсуждают обвинение. Шейфтсбери собрал вокруг себя самых голодных лордов, и они хотят сослать герцога Йоркского, другие же требуют его оправдания.

Аннунсиата устало опустила руки.

– О, это старые новости. Здесь были те, кто хотел протестантского обвинения и раньше, еще до датской свадьбы.

– Ах, ну сейчас Шейфтсбери и его сторонники ходят по улицам парадом с Монмаутом во главе, пьют за его здоровье, провозглашая тосты, а Монмауту... – начал Кловис.