Парень перестал плакать, но и не произнес ни слова. Из окна теперь уже вовсю сочилось розовое сияние, затмевая свет лампы.

– Послушай, Фьорелло... – Дука снова остановился возле парня, стоявшего в обнимку с калорифером, – я не настаиваю, чтобы ты сразу все мне рассказал. Подумай и реши, с кем ты – с убийцами или с теми, кого они убивают. Для такого выбора нужно время, и я тебе его даю. Но одно обещаю твердо: силой я не заставлю тебя сделаться доносчиком, не стану бить, угрожать, как это делают твои дружки. Будешь говорить – хорошо, не будешь – дело твое, поступай, как тебе подсказывает твоя совесть.

Парень вновь затрясся от судорожных рыданий, вновь вызванных словами Дуки и его мягким голосом; он поднял от калорифера заплаканное лицо, посмотрел на Дуку и повторил:

– Я не доносчик.

– Хорошо, я же говорю, делай, как сочтешь нужным. Иди поспи, ты устал, а на случай, если вдруг захочешь со мной поговорить, я накажу охранникам, чтобы немедленно мне доложили.

– Я не доносчик! – всхлипывал парень.

Но Дука его даже не слушал.

– Вот возьми. – Он протянул ему две пачки сигарет и спички. – Я знаю, ты хороший парень и родные у тебя хорошие, переживают за тебя. Когда будешь делать выбор, о них тоже подумай.

Сотрясаясь всем телом, мальчик (он в самом деле был мальчик, ребенок, несмотря на внешность племенного бычка) взял сигареты и вышел в сопровождении конвоя.

Маскаранти встал со стула, подошел к окну.

– Солнце, – сказал он.

И вправду все окно будто вспыхнуло, туман окрасился дымчато-розовым цветом, перед которым настольная лампа совсем побледнела.

– Вызови мне еще одного, – сказал Дука, бросая взгляд на список, а не на солнце, рвавшееся в окно. – Федерико Делль'Анджелетто.

Этот Федерико не добавил ничего нового к предыдущим показаниям: он не видел, кто принес в школу бутылку и кто первым набросился на учительницу, из класса его не выпустили и насильно напоили, так что он отключился и уснул.

– Так-таки и уснул? – едва слышно спросил Дука.

Нет предела человеческой наглости. Этот тип без зазрения совести уверяет, что спал, пока десять его приятелей забивали учительницу, как скотину.

– Ага, – подтвердил Федерико Делль'Анджелетто. – Я как выпью, меня сразу в сон клонит.

– Понятно, – сказал Дука. – Ну тогда иди досыпай к себе в камеру.

Допрос одиннадцатого подследственного, Микеле Кастелло, семнадцати лет, два из коих он провел в исправительной колонии, тоже оказался безрезультатным: ничего не знаю, ничего не видел. Приятели заставили его выпить и не выпустили из класса, а кто его заставлял, никак не может вспомнить – очень уж перепугался.

– Ну, не можешь, так не можешь, – мирно заметил Дука, делая знак охранникам увести его. – Посидишь десяток лет за решеткой, даст Бог, память и прояснится.

Было почти восемь. Стенографист от усталости падал со скамьи. Маскаранти держался молодцом, но явно из последних сил.

Дука повернулся к стенографисту.

– Увидимся днем. Принесешь мне протоколы на подпись.

– Хорошо, доктор.

– Я через часок зайду, – сказал Маскаранти.

– Нет, пойди выспись хорошенько, хотя бы до двух, – возразил Дука.

Он дождался, пока они уйдут, и позвонил домой.

– Как дела, Ливия? – спросил он, услышав в трубке напряженный голос.

– Температура опять поднялась.

– Сколько?

– Ректальная – сорок один.

Это значит сорок и пять, подумал он.

– А как она дышит?

– Плохо. – В голосе ее слышалась страшная усталость.

– Укол сделали?

– Да, два часа назад. Не помогло.

Дука вдруг обнаружил, что лоб у него покрылся испариной, хотя в комнате было совсем не жарко; он поднес руку ко лбу: ладонь сразу стала мокрая.

– Надо вызывать Джиджи, – решил он, имея в виду своего коллегу педиатра.

– Я уже вызвала. Сейчас приедет. Он сказал, что, наверно, лучше отвезти ее в больницу, под кислородную установку.

Воспаление легких в два года! Это не смертельно, но очень опасно.

– Пусть Джиджи позвонит мне, как появится. Я на месте.

– А ты не приедешь?

– Не могу.

– Ну смотри, – сухо отозвалась она.

– Погоди, дай мне Лоренцу.

– Она спит, я дала ей снотворное. Как только у девочки опять повысилась температура, с Лоренцей случилась истерика... рвалась к тебе в квестуру, ну я и дала ей две таблетки.

– Спасибо. – Это все, что он мог сказать.

И, только повесив трубку, заметил, что напротив него стоит Карруа, друг и начальник, старый приятель отца.