Что до стола, то завхоз дядя Вася — Василий Федорович Божичко, сам бывший оперативник, ушедший в завхозы по ранению, — из большого уважения к Матвею раскопал в министерском подвале стол времен оных. О, это таки был стол! Когда его водрузили в кабинете Быстрова, дядя Вася оглядел дубовые тумбы и столешницу, на которой вполне можно было сражаться в пинг-понг, потер руки и объявил:

— За этим столом, говорят, сам товарищ Абакумов сидел. Тоже горячий человек. Любил приложиться кулаком, а кулачище у него потяжелее твоего был. И ничего, в целости стол остался, умели мебель делать. Так что ломай на здоровье. А сукно мы тебе заменим, не беспокойся.

Матвей посмотрел на свой кулак и не стал спорить. Кто его знает, какой кулак был у сталинского министра, может, действительно побольше, а вот резкостью удара он бы с товарищем Абакумовым поспорил...

— Только обязательно замени, — сказал он, глядя на изъеденное молью зеленое сукно. — А, дядь Вась?

— Я тебя когда-нибудь обманывал? — оскорбился завхоз так артистично, что было понятно: ничего из своего оперативного прошлого он не забыл и не растерял. — Нет, ты скажи?

Быстров ничего не сказал, а дядя Вася, естественно, обманул — сколько времени прошло, а сукно так и зияло прорехами. При встречах Божичко только махал руками и отделывался «завтраками», ссылаясь на уважительную причину: дескать, такого сукна больше выпускают, не бильярдное же брать, там колер не тот.

Оправдываться, однако, Василий Федорович не любил, поэтому лишний раз на глаза Быстрову старался не попадаться. Вот и сейчас Божичко семенил в конце свиты, сопровождавшей Матвея в его дефиле по коридору Управления. А что делать, если ему нужно в ту же сторону? Позарез нужно!

Всем нужно, но никто Быстрова не обгонял. От греха...

Если бы Матвей знал, какие противоречивые чувства испытывают сослуживцы, шаркающие подошвами за его спиной, он бы удивился, а то и обиделся. Потому что человек он был мирный (во всяком случае, когда в противном не было нужды). И воспитанный в лучших гуманистических традициях, перенятых его мамой Ольгой Савельевной у классиков великой русской литературы девятнадцатого века. Много лет она проработала учителем словесности, и сын считался ее лучшим учеником.

Быстров остановился у одной из дверей, порылся в кармане, достал ключ. Кортеж растянулся цепочкой и стал по стеночке «обтекать» Матвея. Коллеги бросали на него быстрые взгляды, в которых сквозило сочувствие: «Вон как устал, кожа на скулах натянулась, веки покраснели».

Когда дверь за Быстровым закрылась, свита набрала скорость и помчалась по своим делам.

Из людской кутерьмы возникла уборщица в синем халате, хотя можно было голову дать на отсечение, что в кортеже она не шествовала. Но она возникла, подошла к двери и протерла тряпкой табличку, на которой значилось: «Матвей Быстров». Еще на ней имелся номер кабинета — 700. Рядом с табличкой кто-то нацарапал вкривь и вкось: «Спецагент». И это была чистая правда с намеком на профессиональное родство Матвея Быстрова с агентом на тайной службе Ее Величества коммандером Джеймсом Бондом. Тот — агент 007. Быстров — 700. Всего-то цифры поменять... И это помимо того, что Матвей, как и его литературный британский коллега, обладал правом применять оружие тогда, когда сочтет нужным, и против того, кто встанет у него на пути. Бонду такое право давали два нуля, а Матвею — сам факт пребывания в штате доблестной «семерки» — вот и вся разница. Не самая существенная.

— Хулиганы, — пробормотал притормозивший у двери Божичко и дал себе зарок распорядиться насчет покраски двери. Что касается хозяйственных забот, в этом дядя Вася обманывался еще легче, чем обманывал других.

...А кабинет заливало солнце.

Быстров подошел к столу, на котором не было ровным счетом ничего, кроме рваного «абакумовского» сукна. Только пыль на деревянной окантовке. Но это не запрещается.

Потянувшись так, что суставы хрустнули, спецагент скинул пиджак. Из наплечной кобуры он вынул «ТТ», понюхал дуло, скривился: «Надо почистить!» — и положил пистолет на стол. Из кобуры под другой подмышкой достал верный «Стечкин», тоже принюхался и тоже скривился.

К «ТТ» и «Стечкину» Матвей относился с равным уважением, хотя причины для того были разными. «Стечкин» он ценил за точность и увеличенный боезапас, а «ТТ» — за возможность всегда и везде достать к нему патроны, даже в самых глухих местах. Потому что не осталось на Руси мест, куда не дотянулись бы китайские торговцы с их «экономическим чудом». В Поднебесной выпускают «ТТ» столько лет, в таком количестве и так дешево, что пистолет, сконструированный русским оружейником Токаревым, давно стал весомой статьей китайского экспорта.

Из брючного кармана Быстров выудил нож — фирменный «спринг-найф». Он дважды нажал на кнопку — из стальной ручки выпрыгнуло и снова спряталось узкое злое лезвие, точно язычок ядовитой змеи.

Из заднего кармана достал наручники. Наши, отечественные, тонкие и надежные, из оксидированной стали.

Оставалась самая малость. Матвей опустился в кресло и приподнял брючину. Щиколотку обвивали ремешки, в которых, как муха в паутине, запутался пистолетик на пять мелкокалиберных патронов. С вполне достаточной, впрочем, убойной мощью. Созданный в Бельгии, имевший сложное название с переплетением букв и цифр, этот пистолетик среди знатоков получил простое и адекватное прозвище «лилипут».

Все.

Покончив с разоружением, Матвей осмотрел свой арсенал, опустился в кресло, на американский манер забросил ноги на стол и провел пальцами по щекам: надо побриться, а то совсем запустил себя.

Он закрыл глаза и уснул.

Матвей спал, и луч солнца играл с его волосами, не в силах разбудить спящего.

Что не удалось солнцу, получилось у телефона на стойке рядом со столом. Телефон надрывался пронзительной трелью до тех пор, пока Быстров не уронил руку на аппарат. Глаза он при этом так и не открыл.