Князь кивнул ей за спину, и Вар с Яном Немым исчезли. И дверь даже не вздохнула.

— Попей горячего с дороги, Ода. А потом расскажешь, как вышло так, что дядька не приехал сам. Чем таким важным занят, что тебя отправил вести разговоры со страшным и непонятным соседом, — Всеслав говорил ровно, наливая ей сбитень и пододвигая плошки с какими-то сладкими закусками-заедками.

— О, я не ем много после заката, Всеслав. Это портит фигуру. Я боюсь растолстеть как эти русские квашни после родов и перестать нравиться мужчинам! — отпив и облизнув губы, ответила гостья. И тон, и жест были, я мягко сказал бы, глубоко порочными.

Она была второй женой Святослава. От первой у него было четыре сына. Родами четвёртого та и померла. Эта же второй год ходила праздной. Фигуру, видимо, берегла.

— Тебе нечего бояться, Ода. Вряд ли пара сладких пряничков повредит, — князь сделал вид, что «повёлся» и вступил в её игру.

— О, ты любишь сладкое? Хотя о чём я, кто же из мужчин, сильных и могучих воинов, не любит? А я знаю много разных секретов, Всеслав. Я могу быть слаще мёда, — голос её наверняка заворожил бы и глухого, и старого, и пещерного отшельника. Но не Чародея.

Я чувствовал, что князь зверел. Не в смысле похоти и торжества плоти. Он люто, яростно сожалел сейчас только об одном: что перед ним баба. Мужика, пришедшего с прямым предложением измены, предательства, он бы, пожалуй, уже месил бы на полу ногами. Будь тот знатным и родовитым. Кого попроще — просто велел бы выкинуть с крыльца пинками.

— Здесь жарко, Всеслав. Я, пожалуй, сниму часть одежды, — не то предупредила, не то продолжила играть княгиня. Они были примерно одного возраста, но она выглядела значительно моложе своих лет. Князь откинулся к стене, тщательно следя за тем, чтобы не бросить в развратную бабу чем-нибудь тяжёлым. И надеясь на то, чтобы Дарёна не выскочила из-за стены не вовремя. Он, кажется, слышал её возмущённое дыхание. И злился, что ей приходилось смотреть на это представление.

— Мне не так давно доставили письмо от моего брата, Генриха, — продолжала как ни в чём не бывало немка, стягивая слой за слоем барахло и, видимо, эротично роняя его на пол. Наверное, князь должен был поедом есть её глазами и следить за каждым движением тонких бледных рук. Но странный, цепкий, слишком холодный взгляд серо-зелёных глаз его будто примёрз к её льдисто-голубым.

— Брат пишет, что свара у папского престола, которую затеяла ещё его матушка, идёт полным ходом. Он рассчитывает назначить своего папу уже через один-два года. И ему нужны сильные союзники здесь, на Востоке, — как можно было совмещать обольщение, политинформацию и попытки вербовки, я не имел ни малейшего представления. Но эта… как-то справлялась.

— А ссорить промеж собой русов, поляков, венгров и чехов как-то соотносится с этим его желанием? — Всеслав произнёс это игриво-медовым голосом, будто бы говорил комплимент на самой грани приличия.

Ода сперва среагировала на тембр, приоткрыла губы и потянулась было через стол. А потом до неё дошёл и смысл. Но владела собой гостья великолепно. Наверное, именно из таких потом, к моему времени, и селекционировались агенты Абвера и БНД*.

* БНД, федеральная разведывательная служба Германии (нем. Bundesnachrichtendienst, BND) — служба внешней разведки Германии.

— А ты интересный… собеседник, — рука, потянувшаяся было через стол, изменила траекторию и легла на высокую грудь. — Ты, наверное, очень хорош в… хм… шахматах.

Вот дались им всем эти шахматы! Я фыркнул внутри, не выдержав, и князь, кажется, едва не повторил то же самое снаружи.

— Я, Ода, очень много в чём хорош, точно тебе говорю. Например, я люблю свою жену и не терплю предателей. Тех, кто играет за моих врагов, я тоже не терплю. Поэтому они все очень быстро заканчиваются, — эти пошлые ужимки начинали выводить Чародея из себя.

— Да? А как тогда ты объяснишь своему дядюшке, что взял меня силой, когда я обсуждала с тобой мирные торговые дела? — нарисованная бровь поднялась вверх, собрав высокий лоб в некрасивую гармошку, выдавшую истинный возраст немки.

Она рванула на груди платье, с которого посыпался с щелкающим звуком на плахи пола жемчуг, и заорала истошно:

— Нет, нет, отпусти меня! Убери свои руки!

Всеслав даже опешил. Вот такого поворота событий он не ожидал совершенно точно.

А следом за ним опешила и Ода. Когда с одной стороны из сплошной, кажется, стены, вышла Дарёна, и глаза её были страшными. А с другой стороны в открывшуюся беззвучно дверь, пока немка хлопала ртом, как выброшенная на берег рыба, пытаясь собрать на довольно дряблой конопатой груди тряпки, одновременно вполне логично и обоснованно отползая от жены Всеслава, вошли патриарх, дедко Яр и ещё два каких-то пожилых, но очень представительных гражданина. Один был в рясе, второй в кольчуге.

Дарёна преодолела те три-четыре шага до Оды без звука и, кажется, не касаясь пола ногами. Плыла, как чёрно-багровая туча, поблёскивая небесным святым огнём из-под ресниц и нахмуренных бровей. Я даже напугался: с таким лицом убить человека — как нечего делать. Названные, нежданные, но, не отнять, очень своевременные гости-свидетели, кажется, чувствовали то же самое. Отец Иван успел только ладонь поднять в останавливающем жесте. Больше ничего не успел.