— А наш полковник, он какой командир, по-твоему?

— Емельян Никитич? О, весь в отца пошел, такой же герой. У батьки евонова за Измаил золотое оружие, а у сына, значица, Егорий за Италию.

Это удачно вышло! Ненароком выяснил, как полковника зовут. Еще бы фамилию узнать, но ведь в лоб не спросишь.

— Ты пошто, господин хорунжий, за Мусу антиресовался?

— Приглядываюсь. Командуй людьми, урядник, я к полковнику!

* * *

При ярком дневном свете я с огромным удивлением понял, что полковник не так стар, как мне показалось. Да, седина припорошила его усы, в глазах поселилась мудрость, а лицо прорезали морщины и жесткие складки — не от прожитых лет, а от суровой многолетней походной жизни, от яростных боев, в которых гибли побратимы. Я таких стариков в тридцать лет наведался на своих прошлых войнах. В штабах да в академиях их не встретишь, только в пограничных гарнизонах на самом опасном участке, в блиндажах, где сыпется песок от близких разрывов. Бывалый — вот какое слово сразу приходит на ум при взгляде на нашего командира. «С таким не пропадешь», — так говорят солдаты.

— Докладывайте, хорунжий!

Я, поколебавшись несколько секунд, четко доложил:

— В степи отряд неизвестных степняков напал на наших драгун. Спасти их не удалось, к моменту нашей атаки все погибли. Что они делали в степи, спросить было не у кого. Степняков мы отогнали, большей частью побили. Захвачена добыча. Коней отдал казакам. Есть много разного оружия дурного качества — с вашего разрешения, хотел бы продать в полковую казну, железо всегда пригодится. Деньги отдам казакам.

— Себя-то не забыл, — стоявший рядом сотник Нестреляев выразительно кивнул на бухарскую шашку, висевшую у меня на боку. На его лице с правильными чертами, но густо покрытым оспинами, отразилось то ли зависть, то ли недовольство.

— Что с боя взято, то свято! — твердо ответил я, не повернув в его сторону головы и продолжая смотреть исключительно на полковника.

— Пошто моих казаков балуешь, хорунжий? — продолжал нагнетать сотник. — Не жирно им будет по коню получить? Весь лошадиный дуван — в полковую собственность, так повелось. А с прочего — половина Государю, а с остатной половины — две трети казакам.

— Отставить! Приказа по добыче еще по войску не было, никто не мог предвидеть, что у себя дома столкнемся с подобным. Опять же, первый дуван у полка, — одернул его полковник и вперил в меня тяжелый взгляд. — Железо, оружие сдайте, казначей рассчитается, заплатит вам из расчета, как сотник сказал. Теперь по коням. За утерянных казакам положена деньга. Так что те, у кого заводные лошади пропали, пусть забирают себе из пригнанного табуна. Остальных сдать в полк. Все понятно?

— Мы же еще драгунских лошадей привели и казенное оружие, — не сдавался я.

— Учтем при расчете вашей доли. Что позабыли драгуны так далеко в степи?

— Не могу знать, господин полковник. Но все их оружие, коней, снаряжение и обмундирование мы доставили в лагерь, — продолжал я гнуть свою линию, прекрасно зная, что как в армии устроено, и пытаясь выжать из командира по максимуму.

— Бумаги? — продолжал он сверлить меня взглядом.

Я прикусил язык и почувствовал, как тонкая струйка пота стекла по позвоночнику. Письмо на груди показалось горчичником.

— Не было ничего, — с трудом выдавил из себя.

— Караван, караван идет! — послышались громкие крики от секретов на востоке.

— Ужель дождались?! — позабыв про меня взволновано воскликнул полковник, подскакивая. — Айда к нему!

Денщики подвели коней, Муса, прилипший ко мне как банный лист и уже возомнивший себя моим денщиком, протянул мне поводья моего жеребца. Мы оседлали лошадей и помчались к приближающемуся каравану. Он состоял из большого отряда верблюдов, двугорбых, мохнатых, выше человека в холке, увешанных тюками. Их сопровождали пешие погонщики, драгуны с карабинами в руках и странная группа пестрых людей в чалмах, державшихся несколькими несмешивающимися друг с другом парами. Впереди отряда ехал кавалерийский офицер в овчинной безрукавке под светло-зеленым мундиром. В своей черной треуголке на фоне экзотического каравана и бескрайней просыпающейся после долгой зимы степи он казался лишним в этом мире, инопланетным. «Пришелец» направил коня нам навстречу.

Предоставив полковнику возможность в одиночестве принять доклад командира драгун, я поехал шагом к привлекшим мое внимание азиатам, чтобы понять, кто такие, отчего держаться врозь, нет ли от них какой опасности. Окликнул одного, второго — все изображали непонимание и переговаривались только между собой. Ухо уловило знакомые гортанные звуки арабской речи от парочки, сидевшей не на конях, а на верблюдах, да так ловко, будто с ними сроднились. Меж двух горбов пристроены попоны с седлами — наездники в недорогих халатах и повязках на головах, лишь отдаленно напоминавших тюрбаны, держались на них уверенно и смотрели на меня как на пустое место, с застывшими как маска лицами. Поздоровался с ними по-арабски, вызвав хоть что-то похожее реакцию.

— Бактрианы, — пояснил Муса. Видимо, подумал, что я спросил у азиатцев о породе верблюдов.

— Кто это такие? — показал ему на сопровождавших караван.

— Толмачи. Или проводники, — пожал плечами Муса. — Вашбродь, это на каковском вы к ним обратились? По-персидски? Вроде, непохоже. Чуток его знаю, вон те, что слева стоят, на нем балакают. Стрекочут: мол, не пройдут урусы по степи.

Я не удостоил его ответом — мой взгляд оказался прикован к одной точке. К красной точке на лбу одинокого мужчины-оборванца, неловко сидевшего на низкорослой татарской лошади. Тилак — так называется такая точка, «третий глаз» для особой прозорливости и чтобы видеть скрытое от других. Такие знаки наносят себе индусы.