— Плохой сон? — спрашивает после непродолжительной паузы.

Я краснею в ответ. Ага, плохой. Очень плохой. Но не в том смысле, о котором спросил Леонов. Сердце шарахает словно бешеное.

— Не помню, — я вру, совсем потеряв голос.

Я наконец-то отмираю. Время набирает ход. Перехватываю ладонь Давида, намереваясь убрать от себя. Но он с силой сжимает мои пальцы, переплетая их со своими. Длинными, сильными, красивыми. Которые я рисовала несчетное количество раз.

Вспоминаю, как эти самые пальцы доводили меня до безумия.

И снова внутри меня пожар.

— Отпусти, — недовольно смотрю на него. Не выдать своих истинных эмоций сейчас невероятно сложно.

Давид делает глубокий вдох. Футболка натягивается на его широкой груди, мышцы на руках напрягаются. Возвращаюсь к его глазам. Смотрю с вызовом.

— Меня тошнит от твоих прикосновений, — дрожащим голосом говорю я. В моих словах есть и ложь, и доля правды. Потому что только на него откликается мое тело. И потому что мне противно думать о том, как он трахал меня по приказу отца.

— Тебя тошнит, а мне пиздец как сложно оторваться от тебя, — с жаром заявляет он, удивляя меня и словами, и откровенностью, и склоняется ближе. Смотря точно в глаза.

Давид протягивает вторую руку к моему лицу. Я задерживаю дыхание. Костяшками пальцев он нежно проводит по моей щеке. Я чувствую на своей коже его горячее дыхание и свожу бедра вместе. Во сне я была близка к оргазму, и теперь неудовлетворение не дает мне трезво мыслить.

— Если бы я мог что-то изменить — обязательно это сделал бы. Но у меня нет такой возможности. Ты когда-нибудь простишь меня, Лер? За то, каким придурком с тобой был. За то, что свою злость и гнев чаще всего на тебе вымещал, забывая напрочь о том, что ты всего лишь красивая, милая и чувственная девочка.

Я прикусываю губу изнутри. Вот зачем он так? Зачем ворошить едва зажившие раны? Зачем поднимать неприятные темы?

— В той ситуации виноваты трое, — заявляю я. — Я, ты и отец. Я — в своей наивности и нездоровой любви к тебе. Ты — в том, что играл на моих чувствах, потакая приказам отцу. Папа же… у него не было права распоряжаться чужими жизнями. Я больше не хочу поднимать эту тему, Давид. Ворошить прошлое — не самое приятное занятие, — раздражаюсь я. — Я не для этого училась жить заново.

— Хорошо, — говорит тихо он, разжимая пальцы.

Его кадык дергается. Давид смотрит на меня выжидающе, но мне добавить нечего.

Я, пользуясь случаем, выдергиваю свою руку из захвата. Воздух между нами накаляется. Давид блуждает взглядом по моему телу. В глазах его разжигается давно знакомый мне пошлый огонек.

В маленькой комнатке с ободранными в некоторых местах обоями стало душно. Я чувствую, как капелька пота спускается по ложбинке между моих грудей.

Я начинаю дрожать. Хочу, чтобы он поскорее ушел и в то же время остался.

— Ты красивая, Лер. Идеальная.

Его слова льстят. Это то, что влюбленная Лера мечтала услышать три года назад. А сейчас я реагирую лишь кратковременным скачком пульса и распахнутыми от удивления глазами.

— Хочу, чтобы ты была счастлива. И в безопасности. А еще подо мной. Вот прямо сейчас.

Низкий вибрирующий голос прошелся по натянутым нервам, царапнул душу. Озвучил то, о чем я даже думать никогда не посмела бы.

— Это весьма смелое заявление, — судорожно вздохнув, нахожусь что ответить я.

— Я думал о том, что сказал тебе тогда. Каждый день. И безумно сожалею, что сорвался.

Его слова звучат искренне. Вот только он прав был, когда говорил, что прошлого не изменишь. Ни словами, ни поступками. Ничем.

Его ладонь вновь накрывает мой обнаженный живот, ведет вверх. Я наблюдаю за его рукой словно в трансе, затаив дыхание.

Сантиметр за сантиметром он задирает вверх мою и без того короткую футболку. После того как мои ноги остались изуродованы и я отказалась от платьев, я компенсировала неполноценность своего гардероба короткими топами и кофточками с открытой спиной. Мне казалось это стильным и смелым. До этого момента. Потому что это, оказывается, еще и безумно вызывающе.

Болезненно-чувственные соски после недавнего возбуждения заныли, ткань футболки начала раздражать, а звуки вокруг исчезли.

— Что ты делаешь? — выдавливаю из себя, когда Давид большим пальцем провел у основания груди. Поглаживая, дразня и как бы не решаясь перейти ту грань, за которой находится пропасть между нами.

— Наслаждаюсь, — так же тихо и хрипло отвечает Давид.

Я скольжу взглядом по его телу и задерживаюсь в районе паха. Он в свободных спортивных трико, через которые явно проступает его возбуждение.