И... было очень много силы.

Она хмыкнула в кружку, отмечая столь странный парадокс жизни, и подняла глаза, когда высокая фигура загородила рассветное солнце. Сиор Адельфири де Ремиджио вышел из ночного боя без ран, лишь его легкую кавалерийскую кирасу слева направо рассекала широкая, казавшаяся белой царапина.

— Госпожа... — Последний час её называли только так. «Госпожа». Даже не сиора, что дань огромного уважения благородного к простолюдинке, а госпожа. На ступеньку выше. Выше, чем они.

— Сиор, вы отлично постарались.

Он повел плечами в жесте, который ей не составило труда расшифровать:

— Полагаю, мы все живы лишь потому, что вы взялись за меч. Это было... впечатляюще.

Она запомнила лишь свинцовую ночь, оранжевые мазки факелов у глаз, темные фигуры. Фигуры дрались между собой. Хрипели. Рычали. Били мечами и топорами. То и дело выплескивая кровь друг у друга.

И среди этой рубиновой горячей ярости скользили три тени. Они не лезли в бой, смотрели издали, наслаждаясь зрелищем, упиваясь болью, гневом и смертью.

О. Смерть их влекла.

Но Шерон понимала её законы куда лучше. Смерть больше не могла её одурманить. Браслет и меч словно бы оказались связаны через нее.

Девушка стала почти что функцией. Придатком. Ведомой.

Она не сопротивлялась, понимая, что не Мильвио — и ей не хватает ни знаний, ни опыта, ни сил, чтобы управлять легендарным клинком самостоятельно. Фэнико вел её за собой. И указывающая старалась не отставать.

Это было... впечатляюще, как уже сказал лейтенант.

Наверное. Со стороны.

Когда она тараном врезалась в мэлгов — от узкого клинка поднимался белый дым, и само лезвие тоже стало ярко-белым, болезненным, словно прямой солнечный свет, бьющий в глаза человеку с больной головой.

Первый воин шауттов умер, даже не поняв, что произошло. Шерон прошла через десяток ближайших противников, как плуг по благодатной почве.

Кровь взлетела в воздух, и указывающая шагала сквозь этот кровавый дождь. Самые расторопные швырнули в нее копья и топоры, но не смогли задеть. Фэнико с молчаливым остервенением резал, рубил, колол, отсекал конечности и головы, выпускал кишки, добивал. Уничтожал тех, кто вставал у нее на пути, и преследовал тех, кто бросал оружие и убегал.

Кто-то, как видно узнав ее, а может, вспомнив Аркус, крикнул:

— Белый огонь! Белый огонь!

Пламя действительно меняло цвет, и теперь все факелы, все пожары перестали быть синими пятнами, став белым заревом, взлетели к звездам, но, по счастью, не имели той несжигаемой ярости, как в городе Шестерых.

И людоеды на улице дрогнули, сдали назад. А люди, воодушевленные её атакой, устремились следом за тзамас.

Бой переместился в соседние проулки, а после жестокая рубка началась вдоль каменной стены. Шаутты не стали терпеть такое. Один — кнутом из тьмы — пытался останавливать бегущих в поля мэлгов, двое других ринулись к Шерон.

Она слышала, как смеется Фэнико. Счастливым смехом мальчишки, который отправился в долгожданное невероятное приключение.

Меч в её руках снова развернулся веером. Огромным, точно стальной зонт, и укрыл Шерон от двух громогласных молний, на долгий миг озаривших все окрестности до горизонта. Она пронзила ближайшего шаутта в низком выпаде, перепрыгнула через лужу кипящей ртути, но второй, как и тот, что был с кнутом, увидев смерть товарища, оставил бой, утек тенями во мрак, а вместе с ними сбежали и мэлги.

— Хорошо, Маленькая смерть, — сказал Фэнико. Клинок едва не мурлыкал от удовольствия. — Хорошо. Он не зря тебя выбрал.

Мечу было лучше знать, что сделала тзамас, но, по её мнению, она не сделала ничего. Весь бой — его работа.

Указывающая моргнула, избавляясь от воспоминаний, и спросила с затаенным страхом:

— Скольких мы потеряли?

Сиор де Ремиджио тут же стал мрачнее, чем был всего лишь секунду назад, и его зеленые глаза, как это бывало у треттинцев, сразу утратили весь яркий цвет.

— Шестнадцать человек, госпожа.

Шерон их не знала. Нельзя узнать почти сотню воинов за неполные сутки. Но ей было жаль каждого. Они направились с ней и защищали ее.

— И больше тридцати местных, — продолжил командир гвардейцев. — Прежде чем вы пришли, мэлги прорвали оборону у колодца.

Она устало кивнула:

— Я посмотрю раненых через десять минут.

Она не спрашивала, есть ли среди них тяжелые и покалеченные. Понимала, что есть. Чувствовала их боль. Но также знала, что ни один не стремится на ту сторону прямо сейчас и им придется потерпеть. Ей следовало набраться обычных человеческих сил, чтобы заставить себя встать с земли.