— Вот! — любезно говорил он каждому и протягивал сложенную вчетверо бумагу. — Ступай к вашему приставу, передай. Он твой вопрос решит.

— А коли не решит? Коли опять к вам пошлёт, ваша милость? — канючили жалобщики. Ожиревшего, беспредельно ленивого и нечистого на руку пристава своего они хорошо знали, им куда больше хотелось бы иметь дело с молодым, решительным на вид и приятным в обхождении сыскным.

— А вот коли не решит, — зловеще усмехался тот, — тогда придёшь ко мне и доложишь.

Жалобщики уползали задом, кланяясь и сжимая в руке заветные бумажки. В каждой значилось одно-единственное короткое слова: «Убью!» и красивый росчерк подписи.

К полудню они кончились. Жалобщики, в смысле. Пришла очередь доносчиков. О, это был совсем другой сорт! Эти вели речь о преступлениях действительно ужасающих! Одна только странность: грабителями, казнокрадами или тьфу-тьфу через левое плечо, некромантами почему-то оказывались непременно либо близкие соседи, либо дальние родственники, либо непосредственные начальники. Роман Григорьевич гнал их в три шеи, не опасаясь ошибиться. Он имел достаточно опыта, чтобы отличить подлинный донос от злого навета.

Доносчики шли, шли, и не было им конца…

«Да что такое?! Идут и идут! Как плотину прорвало!»

— Дежурный!

— Слушаю, ваше высокоблагородие! — дежурный — не утренний, сменщик его — влетел в кабинет, вытянулся во фрунт.

— Скажи, что стряслось в городе? Почему столько народу к нам?

— Так ведь эта… докладываю! Народу, ваша милость, как обычно нынче. Только все ведь к вам одному идут, вот и кажется вам, будто много.

— Ко мне одному?! — красиво изогнутые брови молодого чиновника поползли вверх. — Это с какой же такой радости, позволь узнать?

— Так ведь эта… — начинать свою речь иначе этот городовой, похоже, не умел. — Докладываю! Других-то из господ приставов нет никого! Вы один нынче на службе обретаетесь.

Один? — поразился Роман Григорьевич. — А остальные где?

— Так ведь…

— Короче!

— Слушаюс-с! Захворали все! Простыли видать, али поветрие пошло! Ото всех посыльные были, что нездоровы и в ближайшие дни явиться никак не могут. Такие у нас дела, — городовой сочувственно развёл руками. — Один вы в строю остались, ваше высокоблагородие… — и предложил участливо. — Я вам булочку горяченькую из лавки принесу? Кипяточку согрею?

— Давай, — утомлённо согласился Роман Григорьевич, поправил ворот вицмундира, небрежно откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза. — И народу вели, чтоб не шумели под дверью. Голова уже кругом идёт, — он страдальчески, на манер капризной барышни, сжал пальцами виски, хотя на самом деле голова его была в гораздо лучшем состоянии, чем он стремился представить.

Увы. Не суждено было господину Ивенскому в тот день ни булочки съесть, ни горячего испить. Растолкав могучими ручищами народ, в кабинет с воем ворвалась толстая всклокоченная баба.

— А-а-а! — голосила она истошно. — А-а-а! Убили! Уби-и-или-и-и! Ваша милость, убили! А-а-а!

— Цыц, женщина! — велел Роман Григорьевич строго. — Говори толком, где убили, кого?

— Вот я и говорю, ваша милость! — баба на удивление быстро успокоилась и, принялась тараторить едва ли не радостно. — Убили! Колдуна Понурова, того, что отсюдова в недалече, на Боровой живёт! Там у него и лавка при доме своя. А я, стало быть, в лавку к нему пошла, за отворотным зельем. Для дочки, стало быть. Потому как дочка моя единственная с таким, прости господи, обормотом связалась, что не знаю, как и разлучить их! Ну, соседка и надоумила: ты сходи, говорит, к колдуну Понурову, он хоть и дорого дерёт, сказывают, зато…

— КОРОЧЕ! Пошла ты к колдуну…

— Ага! Пошла я к колдуну. Захожу в лавку-то — нет его, хоть и отперто. Я звать — не откликается. Тогда я через заднюю дверь прямо в дом к нему проникнула, а там — батюшки! Лежит! Весь как есть неживой! Убитый! Ну, я подол подхватила, и скорее к вам! Потому как страшно до ужасти!

Роман Григорьевич нехотя поднялся с места. Уж он чуял, что придётся выходить на мороз. А так не хотелось!

— Да ты хорошо ли смотрела, женщина? Может, он просто уснул крепко, утомлённый колдовскими трудами, а ты вломилась без спросу? Или пьяный валяется?

Баба замахала руками.

— Какое там уснул, ваша милость, когда горло от уха до уха перерезано, и кровищи вокруг море разливанное — едва подол не замочила! Убитый, как есть убитый! Чем угодно поклянусь!

— Ну, пошли, поглядим, какой он убитый, — обречённо вздохнул Роман Григорьевич. — Далеко, ты говорила, до места?

— Квартал-другой, ваша милость! — услужливо подсказала баба.

— Дежурный! Вели лошадей подать! — ну, не желал он мёрзнуть пешком по казённой надобности.