Шрифт:
СУББОТА
Рассказ путника, приведенного с дороги в Черный дворец
Фаррух, сын серендибского (цейлонского) царя Джусрата, «стремился к бедности святой, богатство, власть считал он суетой». В поисках приснившейся ему красавицы царевич попал в сирийский город Халеб (Алеппо). Одетый в одежду бедняков, в черный палас, наш странник нашел прибежище в городских развалинах. Купец Ахи, который, движим милосердием, «бродяг и нищих приводил в свой дом», привел к себе и Фарруха и случайно узнал, что красавица, которую ищет царевич, не кто иная, как его, Ахи, жена. Тогда купец развелся с любимой женой и отдал ее, против ее воли, в жены Фарруху. На пути домой царевич услышал от нее всю правду, узнал, что она по-прежнему любит Ахи, и, потрясенный, решил: «Пребудь отныне милой мне сестрой». Вернувшись на родину и унаследовав престол скончавшегося отца, Фаррух стал править страной по законам милосердия. Между тем царь Халеба, по навету клеветников, заключил Ахи в тюрьму и приказал его казнить. Купцу удалось убежать в Серендиб, и, как некогда царевич, он обрел пристанище в развалинах. Фаррух, подражая другу, отыскивал в развалинах нищих и странников, предоставлял им приют. Так он нашел Ахи и вновь соединил его с женой. В честь Фарруха и Ахи в Серендибе вошла в обиход простая одежда бедняков, черный палас, что дает поэту повод воскликнуть: «Я сам, когда б удача мне далась, не стал бы шелком заменять палас»
ВОСКРЕСЕНЬЕ
Бахрам в Золотом дворце
Рассказ путника, приведенного с дороги в Золотой дворец
«В те дни, когда Джемшида славил мир, [6] Жил в Руме знаменитый ювелир. И говорили мудро про него: Мехами было утро для него, Небесный круг был горном для него, Металлы — солнцем горным для него! Работал он в дворцовой мастерской, У шаха был доверенным слугой. Проверкой пробы ведал он в стране, Был стражем государевой казне. Из рудников к нему текло добро, Все золото страны, все серебро, Ремесленные люди всей земли Умельца Зейд-Заххабом нарекли. Он зодчим был, а также мудрецом, Гранильщиком и златокузнецом. Сегодня — лекарь, завтра — медник он, Для шаха — лучший собеседник он. Философом из любопытства был, Но только дерзок до бесстыдства был! Он был искусством с головы до ног, Но в том искусстве был один порок… Весна сменяла светлую весну, — Своей он сделал шахскую казну, К себе таскал он шахское добро, Но так как воровал всегда хитро, То милость в шахских он читал очах, Хвалил его искусство старый шах, А люди, слыша эти похвалы, Боялись говорить слова хулы, А говорили — шах не слушал слов, А если даже слушать был готов, — Обманщик, заглушая голоса, Показывал такие чудеса, Умел таким искусством ослеплять, Что шах безвольным делался опять, В руках таил такое волшебство, Что шах почти молился на него! Однажды шаху молвил ювелир: «О царь царей! Ты покорил весь мир. Ты всех владык величьем превзошел, — Достойным должен быть и твой престол, О шах! Твой лик — счастливый лик зари. Пусть прочие владыки и цари Довольствуются деревом простым, Но твой престол да будет золотым! Богата золотом твоя казна, И не скудеет, множится она. Зачем в подвалах золото держать? Зачем ему без пользы там лежать, Когда ему другое суждено: Особый блеск тебе придаст оно, Великолепье — шахству твоему, Едва на свет его я подниму!» Всем сердцем принял шах такой совет. «О светоч знаний! — молвил он в ответ, — Ты хорошо придумал, чудодей, Начни же труд желанный поскорей!» А тот: «О шах! Чтоб я престол воздвиг, Чтоб золота я существо постиг, Две тысячи батманов нужно мне». И шах сказал: «Возьми в моей казне». Вот, нагружен добычей золотой, Искусный мастер скрылся в мастерской. Усердно он трудился день и ночь, Чтоб вещество искусством превозмочь, В усильях и бореньях год прошел, — Был золотой сооружен престол. Глаза людей манил он, изумлял, Он миру восемь ярусов являл. Сияли восемь башен, как стекло, Высоких, низких — равное число; Четыре башни — дивной высоты, На них павлиньи светятся хвосты, Четыре — низких, в прорезях витых, Четыре попугая было в них. В рубинах, рдевших ярко и светло, К престолу восемь ступеней вело. Но все с уменьем сделаны таким, Что, если поднимался шах по ним, Они склонялись под его ногой, К ногам одна спускалась за другой. Но вот он восемь ступеней прошел, Но вот воссел владыка на престол, — Тогда ступени поднимались вновь. Шах поднимал от удивленья бровь, А попугаи, будто подан знак, В четыре горла заливались так: «Да сбудутся твои желанья, шах! Да будет крепок твой престол в веках!» А все павлины, полные ума, Над головою шаха, как Хума, Вдруг расправляли пестрые крыла, Чтоб над счастливцем тень от них легла. Сидение, чтоб возвышался шах, Уставил мастер на восьми столбах. Под ними восемь двигалось колес, И самого себя владыка вез — Куда хотел, без помощи людей, По мановению руки своей. Диковинки вселенной превзошел Тот самодвигающийся престол! Такого чуда, выше всех похвал, Никто из венценосцев не знавал! Когда людей кудесник удивил И во дворце престол установил, Довольный шах, повеселев душой, Возвысил ювелира пред собой, Искусника в высокий сан возвел И расплатился щедро за престол. Однажды во дворце, в одном углу, Собратья мастера по ремеслу, Чей быстрый ум, чей труд ценил народ, Сказали так: «Престол — как небосвод: Хоть солнечный он излучает свет, В нем скрытно серебрится лунный цвет. Не перечислим всех чудес его, Две тысячи батманов — вес его, Но к золоту, заметить не хитро, Подмешано, бесспорно, серебро. Украл соперник не один батман! Но чтобы обнаружен был обман, Но чтобы шах сумел его понять, Немыслимо такой престол сломать, Все превзошедший по своей красе…» И так как Зейда опасались все, То ювелиры начали совет: Как дело вывести на божий свет? И выход найден был в конце концов. Добыв двух попугаев, двух птенцов, Их обучали, приручив сперва, Чтоб каждый затвердил свои слова: Один: «Лишь позолочен сей престол», Другой: «А позолоту вор навел». Зеленые, как всех лугов наряд, Два попугая Зейда посрамят! Один из заговорщиков нашел Тропу к тому, кто охранял престол, Вручив ему немало серебра. И тот, подумав, обещал: с утра Двух прежних попугаев заменить, Доносчиков пернатых посадить, Чтоб шах услышал не себе хвалу, А низкому обманщику хулу. Вот утром на престол садится шах, Предчувствует хвалебный звон в ушах. Что ж слышит он, владыка всех владык? Два попугая поднимают крик, Два попугая режут напрямик, — У шаха отнимается язык! Но так решил, когда пришел в себя: Замыслил некто, мастера губя, С ним нынче счеты давние свести, Но, зная, что у шаха Зейд в чести, Открыл проступок птичьим языком… А если так, то правду мы найдем! И вот напильник золото совлек, И сразу обнаружен был подлог! Сумел напильник Зейда обвинить И оборвать приязни шахской нить. Шах приказал, узнав его вину, Отнять его имущество в казну, А мастера, который так лукав, В колодец бросить, в цепи заковав, — В колодец с узким ртом, с широким дном: Вход — как отдушина, а дно — как дом. Как ночь разлуки, мрачен и глубок, Жесток, как одиночества силок, Насилием воздвигнут, страшен он: В нем заживо преступник погребен. В нем Зейд немного получал еды: Два сухаря, один кувшин воды. Но тот, кто шаха обмануть хотел, Предвидел для себя такой удел. Вот почему запрятал он кинжал, Всегда напильник под полой держал. Сказав: «Пускай паденье велико, — Отречься от спасенья нелегко, Пусть я в пучину бедствия сойду, Но для спасенья средство я найду, Пройду все испытания судеб!» — Он сделал так: припрятал в угол хлеб, А воду применил весьма умно: Изрыв кинжалом глинистое дно, Замешивал он глину на воде. Так, дни и ночи проводя в труде И выбиваясь из последних сил, К отверстию ступени возводил. «Воды!» — молил и клял судьбину он, Стеная, припадал к кувшину он, И глину, воду получив, месил, И вновь, рыдая, он воды просил. Хотя душа едва держалась в нем, Ступени поднимались с каждым днем, И много лун прошло, и пробил миг: Он глиняную лестницу воздвиг. Перепилив оковы на ногах И дрожь и слабость чувствуя в руках, По лестнице взобрался он, идет… Увы, заложен тяжким камнем вход! Ужель ему не выбраться отсель? Кинжалом сбоку просверлил он щель, Подкоп подвел под камень мастерски, И каменные разорвал тиски, И вышел из колодца наконец! И в дальний край направил путь беглец, Он в землю франков свой направил шаг… Когда узнал об этом бегстве шах, Узнал о том, как в пропасти земли И труд и разум Зейду помогли, Кусал от удивленья пальцы он, И часто вспоминал скитальца он. А Зейд все шел, не отдыхал в пути. Он торопился, чтобы жизнь спасти. И, множество преодолев преград, Вступить на землю франков был он рад: У франков не дрожал от страха он, У франков не боялся шаха он! В дороге сделав не один привал, В Кустантынию странник наш попал. В дороге он приветствовал зарю, Дорога привела к монастырю. Измучен странствиями, запылен, В монастыре остановился он. Как небосвода голубая ширь, Был бесконечен древний монастырь, И храм стоял светло и мирно в нем — Не храм, а капище, кумирня в нем! Сверкала позолота потолка, Пол мраморный — из одного куска, А стены — в украшениях лепных, Горят лазурь и золото на них. Из цельных слитков — каждая стена, И яшмой облицована она. Сомкнулись своды, сводам нет числа, Как будто смотрят своды в зеркала. Над каждым сводом — яхонт и сапфир, Под каждым сводом — золотой кумир, — Каменьев драгоценной красотой Увенчан каждый идол золотой. Туда ворота преграждали вход, Они напоминали небосвод. Монахи на ночь запирали храм И снова открывали по утрам… Придя в восторг от роскоши такой, Как циркуль, сделав круг одной ногой, Сказал философ, очарован весь: «Так много вижу золота я здесь. Так много здесь добычи даровой, Что шаху долг я возвращу с лихвой!» Вот идолопоклонником он стал, Язычества сторонником он стал, С неверными он жил, как друг и брат, У монастырских поселился врат, Ничем лица не выдал своего, Стал богом каждый идол для него. То каменным он застывал столбом, То бил он перед идолами лбом, Как пред единым богом мусульман. И так искусен был его обман, Что вскоре полюбил его народ, В нем видя веры истинной оплот, Избрав его, в душевной простоте, Наставником в молитвах и посте. Усердной службой, тяжестью вериг Он в храме сана важного достиг. Святыни ложной пламенем горя, Добился он ключей от алтаря. Теперь начнет он с капищем войну! Едва склонялись жители ко сну, — Привесив к кушаку от храма ключ, Он мчался в город, словно горный ключ… Давно, во время странствий, на пути Двух правоверных он сумел найти, В дни радостей — служителей своих, В дни горестей — хранителей своих. Но гнев и ужас их безмерным стал, Когда товарищ их неверным стал. С отступником у них вся дружба врозь, Когда грехопаденье началось. Но Зейд пошел и, разыскав друзей, Поведал им о выдумке своей. Те счастливы, что стоек в вере Зейд! Обоих поселил в пещере Зейд: В скале пещера вырыта была, Вдавалась в море дикая скала. Сказал: «Друзья, помочь вы мне должны. Приборы ювелира мне нужны. Достаньте их, я не боюсь затрат. В пещере мы устроим тайный склад». Друзья сумели мастеру помочь. В пещере Зейда заставала ночь, А утром властелин его — Сомнат, На людях — он поклонник верный Лат. 6
В те дни, когда Джемшида славил мир.— Имеется в виду мифический шах Джем (Джамшид). По преданию, при его правлении люди жили в довольстве, не было ни болезней, ни старости, ни смерти. Но Джемшид возгордился, объявил себя богом и приказал людям молиться ему. Поднялась смута, и Джемшид был убит.
Миниатюра из рукописи XV в.
«Семь планет»
Но лишь входил в глаза людские сон, От глаз людских спешил укрыться он И до утра в пещере мастерил: Он из железа идолов творил, Их легкой позолотой покрывал, Друзей своей работой поражал: От монастырского неотличим, Был каждый идол с виду золотым! И, довершая сходство, ювелир Венчал камнями каждый свой кумир: Но то не камни рдели так светло, То было разноцветное стекло! Сообщники, дивясь его делам, С кумиром ночью проникали в храм, Таясь прохожих добрых и дурных, — С поклажею два призрака ночных! Ощупывала идолы рука, Искала золотого двойника И ставила поддельного взамен. Назад две тени двигались вдоль стен. За ними — храм, огромный и пустой, А с ними — идол тяжкий, золотой! И двигались кумиры по ночам: В пещеру — золотой, поддельный — в храм. Никто, никто в их тайну не проник, Так был на образец похож двойник. За божеством таскали божество, И в храме не осталось ничего. Все золото светильников и чаш Железом заменил искусник наш! Закончив дело, заболел он вдруг: По родине тоска — его недуг. Когда открыл тоски причину он, Язычников поверг в кручину он: «Для нас отцом, подвижником ты был, И мудрецом и книжником ты был, Зачем стремишься к нашим ты врагам? Или душой ты охладел к богам?» А тот: «Я верен божествам вовек, Но без отчизны скорбен человек. К тому же боги приказали мне Направить путь к моей родной стране. Я нашу Лат умею понимать И понял: у меня скончалась мать. Богам усердный собеседник я. А матери своей — наследник я. Все золото, что накопила мать, На нужды храма я хочу отдать. Свершить я святотатство не хочу, Я для себя богатства не хочу, Но, материнским золотом богат, К Менат и Лат я возвращусь назад. Хотя в разлуке буду я страдать, Но мне поможет веры благодать». И люди, слыша похвалу богам, Склонились до земли к его ногам: «Печалит нас известие твое, Но видим благочестие твое. Не покидай своих послушных чад, Благополучно возвратись назад. В язычестве прослыл ты мудрецом, И, так как нашим сделался жрецом, Теперь, когда спешишь к местам родным, Тебя достойно в путь мы снарядим». Воскликнул он: «Не вижу в том нужды, Лишь божествам я посвятил труды!» А те в ответ: «Помочь тебе — наш долг!» И он пред уговорами замолк. Когда прощанья подошла пора, Ему собрали множество добра, Шли в храм со всех сторон и чернь, и знать, Чтоб слово расставания сказать. Спеша от этих удалиться мест, Он все же на день отложил отъезд. Он ящики большие сколотил, Два идола он в каждом поместил И — ловкости образчики свои — Заделал крепко ящики свои. Всех ящиков набрал он пятьдесят: Сто истуканов в ящиках лежат! В скале, в пещере вся работа шла. Вдавалась в море дикая скала. На берегу безлюдно было там, И наготове судно было там: Отсрочки миг любой — бедой грозил! Он ящики на судно погрузил И доброхотных не забыл даров, — К отплытью мореплаватель готов! Неверных паства собралась опять, Чтобы в последний раз его обнять, Язычники рыдали без конца, В огонь разлуки бросили сердца, Но мастер, с виду грустен, втайне рад, Их так утешил: «У подножья Лат Найдете вы послание мое, Прочтете назидание мое». И вот повел он судно по волнам, А стадо глупое вернулось в храм. Послание нашла толпа мирян. К глазам прижав его, как талисман, Глазам не веря, все письмо прочла: В нем описал хитрец свои дела! Ошеломил язычников обман, Как при похмелье — бенджа злой дурман, Все бросились к богам, не чуя ног, — Железо обнаружило подлог. Тут крики раздались, стенанья их… Глядите же на ум и знанья их! Тем временем хитрец из мусульман Пересекал, как ветер, океан. Попутный ветер тоже был силен. Мелькнули в небе Рыбы, Скорпион, И на заре наш опытный пловец Увидел берег Рума наконец. В те дни румийский шах страдал от мук. В постель свалил владыку злой недуг. Лишь ювелир умел недуг прогнать, Но врач исчез — вернулась боль опять. Никто не мог владыке угодить, Никто не мог владыку исцелить, Недуг его давил, как тяжкий груз, К усладе жизни потерял он вкус. Раскаивался в совершенном шах, Раскаивался, но сильнее чах И вспоминал, тоскуя и крича, Лукавого, но милого врача. Зейд, на берег ступив, решил в тетрадь Свое повествованье записать: Он много дел свершал, как волшебство, Но это — удивительней всего. Свои пожитки спрятав под замком, Он в город вечером вошел тайком. Те самые оковы раздобыл, Которые когда-то распилил, Себе жильем колодец он избрал, Тот самый, из которого бежал. Властителю, волнуясь и дрожа, О чуде сообщили сторожа. Едва ли не из мертвых шах воскрес, Узнав об этом чуде из чудес! И прошептал он, слабого слабей: «Ко мне ведите мудреца скорей!» Философа приветствуя возврат, Почетный преподнес ему халат, Склонил он сердце к милостям таким, Что своего коня послал за ним. Тот на коне примчался во дворец. Порог дворца поцеловал мудрец. Вступил в покой, поцеловав порог, Как прах, на землю перед шахом лег. Шах поднял этот прах и обнял прах, Сел на престол с желанным гостем шах, Чтоб, насладясь рассказами его, Найти отраду в разуме его. Любимца своего лаская так, Он подал Зейду руку, дружбы знак. Поцеловав ее, наш мастер вдруг Нащупал пульс и понял, в чем недуг, Стал врачевать и суток через пять Сумел недуг от шаха отогнать. Тогда искусник шаху преподнес Сокровища, которые привез. От изумленья шах лишился чувств! Потом сказал: «О гордость всех искусств, Свои поведай приключенья мне И побеседуй в поученье мне!» И тот поведал о своих делах. Дивясь, внимал его рассказу шах, Внимал всю ночь, не отходя ко сну! Зейд отдал все сокровища в казну. Шах оказал ему такую честь, Что нам о ней и в книге не прочесть, Да и не так-то прост о ней рассказ! И тут же властелин издал приказ: «Все идолы разбить на сто кусков И наделить богатством бедняков». Народ на площадь стали созывать, Добро Каруна стали раздавать, Чтоб черноту и белизну одежд Народ украсил золотом надежд, Чтоб те обновки радость принесли, Чтоб все циновки золотом легли! Шафран, мы знаем, вызывает смех. Так золото развеселило всех. На волю вышли узники темниц, Не золото ли желтизна их лиц? И вид их так развеселил народ, Что, чудилось, без чувств он упадет… Хотя не веселит янтарный цвет, Им дорожит неблагодарный свет. Хотя лицо любовью сожжено, И желтое к себе манит оно. Пока не станет желтою заря, Не выйдет солнце, золотом горя». Все это выслушав, сказал Бахрам: «Красноречивый гость! Поведай нам И о себе, и о делах своих, Ты, рассказавший о делах чужих, Начни о жизни собственной рассказ. Умом своим очаровал ты нас!» И тот сказал: «Моя отчизна — Рум, Я медицине посвятил свой ум; Философ я, хочу постигнуть мир, А предок мой — тот самый ювелир, О чьих делах поведал я тебе. Участие прими в моей судьбе: Я шел сюда, чтоб стать твоим слугой, Тебя избрал я целью дорогой!» И путника недимом сделал шах, Советником любимым сделал шах, И щедро наградил его Бахрам… Нашел дорогу сон к его глазам, И крепким сном заснул Бахрам тотчас, И до рассвета не открыл он глаз.ПОНЕДЕЛЬНИК
Бахрам в Зеленом дворце
Вот солнце понедельника взошло, Небес желто-зеленое стекло От ржавчины отмыло: засверкал Небесный свод сверканием зеркал И пожелал, исполненный причуд, Чтоб вспыхнула заря, как изумруд, В таинственном сиянии своем… В зеленом одеянии своем, Зеленый тополь взяв за образец, Бахрам в Зеленый поспешил дворец. К нему в покои гурия вошла: Небесная лазурь ее вошла, Зеленой веткой гибкою вошла, Со сладостной улыбкою вошла: Улыбка — сахар нежного стручка, А зелень хороша, когда сладка! Игрива, и нежна, и весела, Царевна кубок шаху поднесла. И принял шах лазоревый сосуд, Из рук луны он принял изумруд, Он пил вино из этих тонких рук, Покуда неба изумрудный круг Черней ночного сонмища не стал. Шах благодатным сном еще не спал, Печальным думам он предался вновь: На шаха порчу навела любовь. Пошли рабы за путником ночным, Они в степи рассеялись, как дым, И пешехода из чужой земли Пред очи шаха вскоре привели. Шах молвил из-за полога: «Тотчас Пусть сядет он и поведет рассказ». И чужестранец, похвалу воздав Могучему властителю держав, Прося благословенья божества, Повел неторопливые слова. Рассказ путника, приведенного с дороги в Зеленый дворец
«Давным-давно в Египте жил купец. Богатством наделил его творец. Был целью бедняков его порог, Был стол его обилен и широк. Был у него один счастливый сын: Во всех искусствах он достиг вершин, Юсуфа красотою наделен, Был юноша богат, как фараон. Его достоинств нам не счесть число. Светилось ясным разумом чело. Владел он всем, что было у купца, Владел он всем имуществом отца! Науки светской мудрость возлюбя, Он окружил учеными себя. Саадом звался. Видел в нем отец Всей жизни счастье, дней своих венец. Покои для гостей воздвиг Саад. Прохожему любому был он рад. К нему дорогу знали свой, чужой: Он всех встречал с открытою душой, Всем путникам предоставлял приют… Спросив: откуда и куда идут, Какая цель у них и в чем нужда, — Он милость им оказывал всегда, Оказывал гостям в жилье своем Внимательный и ласковый прием. Когда же, чуткий сердцем, видел он, Что гость благодеяньями смущен, Хозяин с лаской задавал вопрос: Что видел он? Что знал? Что перенес? Что, странствуя, стремился он познать? В какой науке видит благодать? Саад внимал гостям, как ученик, Он в тайны сокровенные проник, Он стал наук заморских знатоком, Алхимией и волшебством влеком. Но вот привел непостижимый рок Двух чужестранцев на его порог, Одетых в одинаковый наряд: В зеленое от головы до пят. Поставил блюда для гостей Саад, Раскрыл объятья, их приходу рад. Он ласковым не для приличий был, — Таков души его обычай был! Великодушьем он гостей потряс. Такую милость встретив в первый раз, Переглянулись оба, замолчав: Их поразил его приятный нрав. Желая их развлечь, в один из дней Хозяин пир устроил для гостей, Который полон был всего того, Чего желает наше естество. Когда вино дыханием паров Отбросило смущения покров, Своим гостеприимством сын купца Пленил навеки странников сердца. Когда он лаской поразил гостей, «Откуда вы? — он вопросил гостей, — Ответьте мне: где жили прежде вы? В зеленой почему одежде вы?» А те: «Далек родной страны рубеж, Она зовется Шахрисабз и Кеш. На зеркале ее широких вод Трава, подобно ржавчине, цветет. Одета вся страна в зеленый цвет, Кто в ней живет, в зеленое одет. Как видишь, в зелень мы облачены: Мы Шахрисабза верные сыны». «Теперь скажите мне, — спросил Саад, — Какой диковинкою мир богат?» Один промолвил гость: «Моя страна В зеленые одежды убрана, Благоуханна, как цветущий рай. В раю цветущем есть нагорный край, То место называется Кетвер, А в нем, поднявшись до небесных сфер, Кумирня гордо своды вознесла: Она из камня сделана была, А на ее стенах, со всех сторон, Был ярко мир зверей изображен. Опомниться не сможет человек, Когда найдет в монастыре ночлег: Узнает он годов грядущих даль, И радость будущую, и печаль. Когда он вступит в тот стеклянный храм И сон к его приблизится глазам, К нему во сне два странных существа Придут и скажут вещие слова, В лицо вперив зрачки недвижных глаз, По очереди поведут рассказ. И первое поведает о том, Что встретит он, идя благим путем; Поведает второе существо, Какое горе поразит его. И станет пробужденному от сна Вся будущая жизнь его ясна. Он радостно проснется поутру: От зла уйдет он и придет к добру». Так молвил первый странник и затих. Второй повел начало слов таких: «В той области живет святой старик. Он сердцем чист, он разумом велик. Когда, увидев сон в монастыре, Узнав о зле грядущем и добре, Иной постичь не сможет благодать, Понять не сможет, как от зла бежать, И станет пред загадкою в тупик, — Страдальца просветит святой старик. Так нужно поступить: увидев сон, Но не поняв, что означает он, Не зная, как благим путем пойти И как дурного избежать пути, Отправься к старцу, расскажи свой сон. Советом старца будешь умудрен, И, выполнив его благой совет, Увидишь ты добра желанный свет». Саад сознанье потерял: рассказ До глубины души его потряс. Он до ночи не отпускал гостей, Измучил их беседою своей. Тоскою беспредельною объят, Бессонницей томясь, решил Саад Отправиться в зеленую страну, В кумирню, к удивительному сну. Настало утро, чей лазурный свет Наполнил ярким блеском дольний цвет. Лишенный воли, потеряв покой, Саад томился темною тоской. Свое решенье он открыл отцу. Чтоб сына удержать, пришлось купцу Принять немало хитроумных мер, Но юношу влекла страна Кетвер. Ты болен страстью? С нею не борись, Одно поможет средство: покорись… Поняв, что сына удержать нельзя, Ни уговаривая, ни грозя, Купец, хотя стонал и плакал сам, Сыновним все же уступил слезам, Дитя свое он богу поручил, Казну свою пред сыном положил И молвил: «Все возьми, чем я богат!» Обрадованный, приказал Саад Собрать в теченье суток десяти Все нужное для дальнего пути. Собрал отец по-царски сына в путь, — Саад царю не уступал ничуть! Он видел, нетерпеньем обуян, Верблюдов среброносный караван; Свисали тяжкие тюки с горбов; Четыре сотни молодых рабов, Чьи золотом блестели кушаки, Привязывали накрепко тюки; Все, что придумать может человек, И то, чего не выдумать вовек, И то, что будет в будущих веках, — Все было в преизбытке в тех тюках! Попутчиками сделав двух гостей И две реки пролив из двух очей, Вздохнув, простился юноша с отцом. Отец стоял с заплаканным лицом: Ему хотелось мертвым сном заснуть! Саад отправился в далекий путь. Он торопился: делал он зараз Два перехода, не смыкая глаз, Два гостя к рубежам своей земли Его, подобно ангелам, вели. Осталась позади степная ширь, Языческий пред ними монастырь: До неба своды храма достают! Брахманы, предоставив им приют, Преподнесли им яства и питье, Добросердечье выказав свое. Саад велел двум спутникам-друзьям Сейчас же обозреть стеклянный храм. Они вошли вовнутрь монастыря, На стены с изумлением смотря. Сказал один из спутников тогда: «В храм не входи, чтоб не было вреда!» Но, болен страстью, пребывал он глух, Замкнул пред уговорами он слух. Когда зажглись лучи ночных светил, Он в крепость монастырскую вступил, А спутники стояли у стены, Предчувствием дурным омрачены. Саад вступил, друзьям не веря, в храм. Брахман снаружи запер двери в храм. Всем существом затрепетал Саад. Ему хотелось убежать назад. Дрожа, он впал в отчаянье тогда, Почувствовал раскаянье тогда, Но было поздно: мраком устрашен, Увидеть жаждал он чудесный сон. Но разве сон к тебе отыщет путь, Когда глаза не в силах ты сомкнуть? Так было с ним. В испуге и мольбе Он тщетно сновиденье звал к себе. Заснул он лишь на утренней заре. Увидел он себя в монастыре, В том самом, где нашел себе ночлег, Где ночь провел он, не смыкая век. Внезапно два пернатых существа, Чьи перья — как зеленая трава, Запели дивным пением и ввысь, Подобно легким птицам, поднялись, Над годовой Саада сделав круг, Ему на плечи опустились вдруг. Одна, чьи перья — ангела крыла, Сновидцу весть благую подала: «Тебе в подруги пери суждена, Прекрасная, как солнце и луна». За ней другая птица, вестник зла, Пророческий свой голос подала: «Твоей судьбою станет грозный див, Тебя он свяжет, в рабство обратив». Проснулся, пораженный сном, Саад. Смущением и трепетом объят, Он завопил. Восточная заря Вдруг осветила мрак монастыря. Он ринулся в смятении к дверям, — Брахман открыл снаружи двери в храм… Саад утратил разум и покой. Томим тоской, он слезы лил рекой. Свет разума в глазах его померк. В отчаянье он слуг своих поверг, И те, исполненные скорбных дум И обратив лицо к пришельцам двум, Сказали так: «Сбылось, увы, сейчас Предупрежденье одного из вас, Но от другого помощи мы ждем». Тогда другой, с возвышенным умом, С приязнью откровенною в глазах И тайной сокровенной на устах, Сказал страдальцу: «Помощь такова, — Мои ты вспомни прежние слова, — Ты поднимись на горную тропу, К святому старцу ты направь стопу, Поможет он тебе, как верный друг, Прогонит он, быть может, твой недуг». И все пошли к жилищу старика. В зеленых платьях два проводника, К вершинам гор, поднявшимся вдали, Несчастного к пещере привели. Паломники вошли, сгибая стан, В пещере той увидели айван, А выдолбил его, подняв топор, Не кто иной, как низвергатель гор. С трудом пройдя сквозь каменную мглу, Заметили отшельника в углу: Как драгоценный камень в руднике, От мира скрывшись в горном тайнике, Он возлюбил пещеры темный мир, — То в мире малом был огромный мир! Как мир скрывают ночи небеса, Распущенные скрыли волоса Его худое тело; как рудник Таит богатства, в сердце скрыл старик Науки драгоценную руду; Причастная духовному труду, Сияла мудрость на его челе; Он семь столетий прожил на земле; Он удалился от пути невежд, От разочарований и надежд; К богатству, к власти потерял он вкус: Без страха жил премудрый Файлакус… Поражены обличием его И внутренним величием его, Молчали гости, трепетно дрожа, Смиренно руки на груди сложа. Но понял их смятение старик: Откинув волосы, открыл он лик. Он своды озарил, и мрак исчез: Так солнце озаряет свод небес. Их встретил с милостью старик святой, Глаза его светились добротой. Все гости к праху приложили лбы. «Саад, — сказал старик, — ты свет судьбы, Ты — соименник счастья. Узнаю, Благовеститель, красоту твою! Сейчас ты мне расскажешь обо всем. А хочешь — волосок за волоском — Я сам твою же повесть изложу? Сам о тебе всю правду расскажу?» Упав пред старцем ниц, сказал Саад: «Когда Лукман вещает, все молчат». Сверкнул улыбкой старца чудный взор. Главу склоняя, тихий разговор Повел сердца пленяющий мудрец О том, где гость родился; кто отец И мать его; где вырос он; о том, Как для гостей открыл Саад свой дом; О том, как он ловил из уст гостей Диковинки чудесных повестей; Как путникам он деньги раздавал; Как, путникам внимая, познавал Науки совершенство; как постиг Творения таинственный язык; Как, выслушав слова пришельцев двух, Он стал мечтать, и беспокойный дух От близких и родных его увлек В дорогу дальних странствий; как он лег На ложе в монастырской тишине; Как дивных птиц увидел он во сне; Как, порицаньем вещим потрясен, Не в силах был истолковать свой сон… Саад внимал, надеясь и скорбя, А старец продолжал: «Я ждал тебя. Я сновиденью объясненье дам, Я сновиденью воплощенье дам, — Пойми: я цель преследую свою! Тебе я жизнь поведаю свою. Я некогда верховным был жрецом, Меня считала паства мудрецом. Во сне и наяву хотелось мне Услышать прорицанья в дивном сне, Мечтал избрать своим ночлегом храм, Но мудрость преграждала путь мечтам. И, наконец, мечтанья взяли верх. Я голос робкой мудрости отверг. Не сам, а силой странною влеком, Вошел я в храм в молчании ночном. «Вот здесь, — решил я, — будет мой ночлег!» Сон сразу на меня свершил набег. Открылось в этом сне моим глазам: Сто тысяч обликов явилось в храм. И двух существ увидел я полет, — Ты тоже видел их, мой гость! — И вот, Слетев ко мне с высот монастыря, Запели обе птицы, говоря, И первая сказала: «Будет миг — Согнешься ты под тяжестью вериг, Твой день погаснет, с темной ночью схож, Обитель ты в пещере обретешь». Другая возразила: «Кто крылат, Пусть не скорбит. Тебя спасет Саад. Хотя стезя к спасенью тяжела, Перелетишь, почуяв два крыла». Но тут, испуган речью вещих птиц, Сон удалился от моих ресниц. А я смущен великой смутой был, Раздавлен я тоскою лютой был, Я вопрошал: «Где толкователь снов? Где благовест его правдивых слов?» В огне я бредил и во тьме бродил, Но толкователя не находил. Какая мне готовится беда? Мне вспомнилась пословица тогда, Я повторял ее на все лады: «Предчувствие беды страшней беды». Меня пугало будущее зло, И вскоре дело до того дошло, Что я, терзаться не желая впредь, Одно придумал средство: умереть… Вдруг старца вижу я. То призрак был? Но старец так похож на Хызра был, Что я подумал: это Хызр святой! Он в рубище облек свой стан худой, Зеленый посох он держал в руке. Сказал: «Не плачь, испуганный, в тоске. Я сон твой истолкую, но сперва Мне обещай, что все мои слова Без отговорок примешь ты сейчас, Исполнишь без докуки мой приказ». Запечатлев на прахе поцелуй, Сказал я Хызру: «Сон мой истолкуй. Я всей душой слова твои приму, Покорен я приказу твоему». А тот: «Запечатлей в своем уме Страницы мудрые Джамасп-наме. Когда прозренья книгу ты прочтешь, Ты повесть о самом себе найдешь. Джамаспа слово для тебя — закон. Прочти — поймешь, как толковать свой сон. Но вот условье, — слух свой напряги, — Ты знанием иным пренебреги. Науками свой разум не дробя, Снотолкованью посвяти себя. Познав науки этой глубину, Дашь толкованье ты любому сну. Усердие твое — награда нам. Ты должен тем, кто ночью вступят в храм И выйдут утром, скорбью сражены, Растолковать мучительные сны, Утешить слабых должен ты, как врач, Развеять их печаль, унять их плач». Сказав, исчез. Я волю дал слезам, Я приложил глаза к его следам. Был след его стопы, как свет во тьме! Я встал, пошел, раскрыл Джамасп-наме, На той странице книгу я раскрыл, Где обо мне провидец говорил. И вот его слова: «В такой-то век, В такой-то год, такой-то человек, Чей разум высшим знаньем просвещен, В монастыре заснув, увидит сон. Познает пламенное горе он, Но пусть поднимется в нагорье он. В пещере пусть отшельником живет. Сто лет промчит времен круговорот, Пройдет столетье, как единый миг, — Постигнет он значение вериг. Благая весть придет к нему тогда. Над ним взойдет счастливая звезда, То есть: придет счастливый человек, Чей путь его дорогу пересек, Чье прозвище — Саад, чей счастлив лик, Чей скорбный сон тяжеле всех вериг. К пещернику придя, попросит он Растолковать его ужасный сон. Едва найдет желанное Саад, Поняв свой сон и не страшась преград, Свой сон поймет и толкователь сна, Загадка станет для него ясна. Он таинства небесные поймет, Все небо мыслью быстрой обоймет, Украсит он собой сады небес, Проникнет ум его в труды небес; Ничтожеством считая небосвод, Отшельник тот над небом власть возьмет, В пещере темной умерщвляя плоть, Сумеет он страданье побороть. Настолько станет дух его велик, Сильнее плоти, всех ее вериг, Что внидет он, не ведая оков, В сокровищницу мудрости веков. Вот объясненье первой части сна. А часть вторая так объяснена: Кто светлой мыслью к небу воспарил, Почуял силу двух духовных крыл». Когда проник я в смысл чудесных строк, Пещеры я переступил порог, Я целое столетье в ней провел, Я людям подавал благой глагол, Я размышлял о зле и о добре. И тем, кто видел сон в монастыре, Я, сновиденья объясняя суть, Указывал к добру тернистый путь. Я часто думал: счастье обрету, Когда твою увижу доброту. Сто лет промчалось на моих глазах, И ты пришел. Благословен аллах! Сейчас услышишь толкованье сна. «Тебе в подруги пери суждена», — Вот первой птицы вещие слова. Разгадка прорицанья такова: О дочери царя слова гласят. На ней блестит лазоревый наряд, Сурьма для солнца — след ее ноги. Отец ее, пред кем дрожат враги, Чья гуще трав бесчисленная рать, Решил столицей Шахрисабз избрать. Подобно пери шахское дитя. Красавицу соперницей сочтя, Питают пери зависть ныне к ней, А гурии годны в рабыни ей. Старуха неба, зеркало держа, Ее причесывает. Госпожа Считает солнце зеркалом своим. Нет, лучше с ясным солнцем мы сравним Ее красу: она весь мир сожгла, И рядом с ней тускнеют зеркала! Пред ней, восторг в смущенье заглуша, Глаголющая замолчит душа. Язык пред ней немеет, слишком груб, Живой водой блестят рубины губ. Подобно Хызру вещему, она В зеленое всегда облачена. Ее лицо — как райский цвет живой, Что всходит над зеленою травой. Она для шаха — радости ручей, Она — зеница, свет его очей. Шах на вершине горного хребта Построил крепость. Башня поднята До самых туч. Она, превыше гор, Бросает небосводу свой укор. Посередине крепости дворец Воздвиг для гордой дочери отец. Вокруг дворца — три крепостных стены, И башни на стенах возведены. В стенах обширных — крепкие врата, До неба их доходит высота, Тропа ведет к подножью этих врат, Она полна немыслимых преград. У первых врат на страже — великан, Свирепый негр по имени Катран. Пред ним, как муравей, бессилен слон, А каждый волос на плечах — дракон, Но волосы и шеи и спины — Слоновыми назваться бы должны! Как страж небес, как полуночный мрак, Стоит он, и пред ним трепещет враг. Мудрец, который знанием богат, На страже встал у следующих врат. Перелистал он сотни древних книг, Он крепость эту шахскую воздвиг. У третьих врат старуху мы найдем. Ей любо заниматься колдовством. В коварстве, в хитрости, в науке зла Она старуху неба превзошла. Нельзя ее свирепость обмануть, Не смеет ветер в крепость заглянуть. Заглянет птица — выпадут крыла, Заглянет муха — и сгорит дотла. Волшебный пламень жжет все горячей, Он может камень превратить в ручей… Царевна, с сердцем каменным луна, К супружеству презрения полна. Она, недосягаема для глаз, В той крепости от мира заперлась. Но мир, наслышан о ее красе, Стремится к ней: о ней мечтают все, Хотя повергнут в страх влюбленный мир: Его сердцегубительный кумир Условье ставит, гордо говоря: «Будь это грозный царь, иль сын царя, Иль мудрый муж, прославленный вовек, Иль просто благородный человек, Но каждый, кто в сердечной глубине Взлелеял мысль о близости к луне, Кто речь, когда негаданно придет, О брачном договоре заведет, Пусть как ему угодно: колдовством, Коварством, силой, хитростью, умом — Ворота шахской крепости возьмет! Дойдя до первых крепостных ворот, Пусть победит сперва Катрана он. Его связав, пусть невозбранно он Приблизится потом к вторым вратам. Мудрец ему задаст вопросы там. Когда ответов он найдет язык, Поставит вопрошавшего в тупик, Пусть до последних он дойдет ворот: Там победителя колдунья ждет. Когда он, силой знанья своего, Старухи уничтожит колдовство, Когда, с противником расправясь так, Он водрузит над крепостью свой стяг, Над крепостью явив права свои, Он завладеет крепостью любви. А нет, — он будет схвачен, как злодей, С позором выгонят его людей, Пусть на себя тогда пеняет сам: Его убьют, останки бросив псам, А голову, всем прочим в образец, Поднимут вверх, на крепостной зубец». Условье гордой пери тяжело, И дня еще такого не прошло, Чтоб не был умерщвлен один из тех, Кого манил и обманул успех. Для псов добычей стали храбрецы, Чьи головы воздеты на зубцы… Но ты не трепещи, судьбу кляня. В пустыню страха не гони коня: Красавицу соединю с тобой, — Она тебе назначена судьбой. Тебе с подругой сблизиться пора, Тебя наставлю я на путь добра». Когда премудрый так проговорил, Он раковину гостю подарил, И несколько волшебных слов подряд Он начертал, чтоб заучил Саад. Еще одну записку написал И, юноше вручив ее, сказал: «Вставай и отправляйся в путь скорей. Вожатыми ты сделай двух друзей В зеленых платьях: не теряя дня, До Шахрисабза ты гони коня. Зеленый город — всех стараний цель. Когда же ты достигнешь тех земель, Ты спутников к царю отправь тотчас: Пусть обо всем доложат без прикрас. Шах скажет: «Негра победи сперва». Вступи в борьбу, но затверди слова, Которые тебе я начертал, — Их чарами владея, начертал: В них мощь твоя, они — твой талисман, Пред мощью их беспомощен Катран! Как только в раковину дунешь ты, Когда сквозь раковину плюнешь ты, В какое б место ни попал плевок, Твой враг заснет, и будет сон глубок. Ты возликуй, Катрана победив: Когда в борьбе погибнет черный див И будет крепость первая взята, — Раскроет радость пред тобой врата, И ступишь ты уверенной ногой, И так дойдешь до крепости другой. Ты будешь остановлен мудрецом. Ты будешь поражен его лицом, В глазах увидишь мудрости лучи. Мою записку ты ему вручи. Смирится пред тобой, ее прочтя, Поможет он тебе, мое дитя. Он с высшею премудростью знаком, Он стал мне сыном и учеником. Развеет он старухи колдовство, И счастья ты достигнешь своего». Так молвив, улыбнулся он светло, Поцеловал он юношу в чело, Напутственное слово произнес: «Удачлив будь! Ты счастье мне принес, Теперь за счастьем ты своим иди. Спеши: преграды будут впереди». С порога старец крикнул: «Счастлив будь!» Саад, повеселев, пустился в путь, Луга пересекая и поля… И показалась, наконец, земля, Покрытая зеленою травой, Слиянная с небесной синевой. Терялся в небесах ее рубеж: Предстал пред путниками город Кеш. Саад сказал своим проводникам: «Ступайте к шаху во дворец!», а сам Верблюдов он развьючить приказал, Устроил посреди степи привал. Явились к шаху два проводника И повесть начали издалека О том, как непостижная звезда Саада издали вела сюда. Они хвалили ум его и нрав, Его радушью должное воздав. К ним шах склонил свой милостивый слух: Друзей и слуг он видел в этих двух, Он твердо знал, что их рассказ правдив. Уже к Сааду сердце обратив, Приязнь к нему почувствовав, приказ Двум правдолюбцам отдал он: «Тотчас Помчите вы коней к его шатру, Я к завтрашнему жду его утру». Наутро уроженцы той земли К властителю Саада привели. Шах, увидав его счастливый лик, Утешился душой и в тот же миг, Едва на юношу он бросил взгляд, Решил: ему, как сердце, мил Саад! Шах возвеличил гостя и вознес И благопожеланье произнес. Упал пред ним Саад, целуя прах, Но поднял гостя милостивый шах И оказал невиданную честь: Велел ему перед престолом сесть. Когда чужой и свой, собравшись тут, Вкусили вдоволь от богатых блюд И шах узнал от сведущих двоих, От добрых верноподданных своих, Желанье юноши, — сказал он так, И это был расположенья знак: «Был труден, утомителен твой путь, Саад, сейчас ты должен отдохнуть. А завтра час борьбы назначу я. Предчувствую твою удачу я». Тогда Саад направился к шатру. Друзей и слуг собрал он на пиру. Он пил вино, и сладостный кумир Незримо украшал веселый пир. Мрак над землей свой полог растянул, Не раз ночной менялся караул, — Опьянены и сражены вином, Пирующие спали крепким сном. Для пьяного — все беды позади: Хмель — в голове, любимая — в груди. Саад покинул свой шатер, ведом Отвагою, любовью и вином. Не видели друзья, пьяным-пьяны, Как он дошел до крепостной стены, Как падал он, как поднимался вновь, Как опьяняла пьяного любовь, Как вопли он, шатаясь, издавал: Он о любви к возлюбленной взывал… А в это время кровожадный негр, Что, словно дым, восстал из горных недр, Чья грудь бесстрашна, чьи глаза остры, — Расхаживал на выступе горы. Он стражу нес у крепостных ворот, Вдруг слышит: голос плачет и зовет. На голос он с крутой горы сбежал, Держа в руке безжалостный кинжал. Он увидал сраженного вином: Сознания свеча погасла в нем! Сперва хотел убить его Катран, Но передумал черный великан. Сказал: «В пещере пьяного запру. Когда же мир проснется поутру, Убью при всех. И завтрашний мой враг, Взглянув на мощь мою, почует страх, И я затрепетавшего убью, Народу силу покажу свою, Чтоб восхвалял меня и стар и млад». Катран, жестокому решенью рад, К пещере приволок его, свиреп. Пещера та напоминала склеп. В тот склеп Саада бросил черный див, Связав и руки на спине скрутив. Он завалил тяжелым камнем вход, На страже встал у крепостных ворот… Заснул влюбленный, хмелем побежден. Когда заря взошла, развеяв сон, Он вспомнил, что произошло вчера, Как пьяный, убежал он из шатра, Как, пьяный, крепости вчера достиг, Тогда слова, что написал старик, Он стал читать, их повторяя вслух, — И в тело мощь вошла такая вдруг, Что выпрямился в мрачном склепе он, И разорвал стальные цепи он, Миниатюра из рукописи XV в.
«Семь планет»
От входа камень отвалил рукой И быстро побежал с горы крутой. Не озирался он, к друзьям спеша: Взволнована была его душа. Когда стоянки он достиг своей, Застал он огорченными друзей: Исчезнув ночью, он расстроил их. Но ласково он успокоил их, Вскочил в седло и поскакал на бой… Жестокой удручен его судьбой, Неисчислимый заполнял народ Ристалище у крепостных ворот. Посередине возвышался шах, А злобный негр, внушая людям страх, На исполинском гарцевал коне. Подобная и солнцу и луне, Глядела пери на Сатурна цвет, Струя из башни свой лазурный свет. Блуждал Катрана кровожадный взгляд. Так думал негр. «Появится Саад, — Убью хмельного пленника при всех, Саада испугает мой успех». Едва на поле прискакал Саад, — Воитель черный поскакал назад, Людей немало этим удивив. Войдя в пещеру, поразился див: Исчез вчерашний пленник без следа! В Катране ярость вспыхнула тогда, Он ринулся на бой, угрюм и зол. Воинственный Саад с коня сошел. Они вступили в рукопашный бой, — Не побеждал ни тот и ни другой. Не страшен был Сааду великан: Ему помог священный талисман. Он раковину приложил ко рту И плюнул через раковину ту, И брызнула снотворная слюна, И сделался Катран добычей сна. Саад взметнул его над головой И бросил наземь с силою такой, Что появилась трещина в скале, Остался отпечаток на земле! В народе грянул изумленья крик, Он купола небесного достиг! Когда Саад Катрана превозмог, Он положил его у шахских ног, Спросив: «Что делать дале? Повели!» Саада по дороге повели К вторым вратам, где пребывал мудрец, Вход преградив к царевне во дворец. Саад его лицом был поражен, Он сотворил с достоинством поклон, Вручил ему записку старика. Тот задрожал, раскрыв ее: рука Наставника писала те слова! Ко лбу записку приложив сперва, Он стал читать: отшельника перо Приказывало сотворить добро. Готовый пред Саадом наземь лечь, Премудрый страж повел такую речь: «Наставнику я предан своему. Где смелости, где силы я возьму, Чтоб повторить высокие слова? Душа святого старца в них жива! Исполнить я готов приказ его: Старухи уничтожу колдовство». Смотрел народ, столпившийся вдали, Как эти двое разговор вели, А страж сказал: «Колдунья — звук пустой, Изображенье, созданное мной. Хотя людей измучила она, Не человек, а чучело она. Ее прославленное колдовство — Обман и ловкость, только и всего. Приблизясь к ней, ударь старуху в грудь, — И в храм любви свободен будет путь». Поставив стража якобы в тупик, Вновь к шаху обратил Саад свой лик, Спросив: «Что делать дале? Повели!» И вот его к старухе повели. Все разбежались у ее ворот. Один Саад бесстрашно шел вперед. За ним стоял немолчный шум людской: Был подвиг удивителен такой! Вокруг старухи — тысяча смертей, Над головой — огнеобразный змей. Саад, не испугавшись ложных чар, По высохшей груди нанес удар. Тогда старуха зашаталась вдруг, На множество кусков распалась вдруг: То были тряпки. Связывал их клей, Из ниток сделан был ужасный змей. Откуда ж эти грозные огни? Из пестрых тряпок сделаны они! Разрушив чародейства мнимый ад, Вернулся к шаху радостный Саад. Шах, как отец, его поцеловал, Любимым сыном он его назвал!.. «Зеленый рай», — так прозван был цветник, В котором старый шах дворец воздвиг. Зеленому дворцу дивился мир, Был во дворце устроен брачный пир: Обвенчан ангел с пери молодой, Слилась денница с утренней звездой! Владыка вскоре в лучший мир ушел. Счастливец унаследовал престол. Саад в Зеленом восседал дворце, В зеленом одеянье и венце. В вазиры взял он правдолюбцев двух, К словам народа он склонял свой слух. Его кумир, красив, розоволик, Зеленый шелк носил, как базилик. Весельем ясным душу просветлив, Был новый шах к народу справедлив, Была его лицом озарена Веселая, зеленая страна. Зеленый цвет нам всех цветов милей: Он — цвет весны, садов, лугов, полей. Когда несчастья змеи к нам вползут, Их ослепит зеленый изумруд. Красавца молодого берегись: Он строен, как зеленый кипарис. Недаром Хызр в зеленое одет: Бессмертье нам дарит зеленый цвет!» Когда рассказчик смолк, сказал Бахрам: «О чужеземец! Ты поведай нам: Где корень твой, начало бытия?» Ответил странник: «Родина моя — Град Шахрисабз, а предок мой — Саад. На мне зеленый видишь ты наряд». Бахрам, узнав, кто этот человек, Его градоправителем нарек; И сразу, позаботившись о нем, В ту ночь заснул он беззаботным сном.ВТОРНИК
Рассказ путника, приведенного с дороги в Красный дворец
Индийский царь Джуне, щедрый и справедливый, узнал о том, что в подвластном ему городе Таразе живет юноша Масуд, который превосходит царя своей щедростью. Скрыв свое имя, Джуне приехал к Масуду, и тот подарил неизвестному гостю множество драгоценных даров, а среди них — чудодейную чашу, розовоцветного коня, прекрасную певицу и музыкантшу. Таразом в это время правил жестокий Джайсур: «Народ попал правителю в тиски, чей сан высок, а помыслы низки». Царь приказал сместить Джайсура с поста и назначить Масуда правителем Тараза. Тогда Джайсур, по совету своего помощника Маллу, похитил Масуда и бросил его в подземелье. Дочь тирана, давно уже тайно влюбленная в Масуда, вызволила пленника из подземелья и убежала вместе с возлюбленным из Тараза. Когда они вступили в столицу Индии Дехли (Дели), их ограбили разбойники. Масуд, чтобы заработать на пропитание, стал разносчиком, он пришел в царский дворец в качестве продавца плодов. Во дворце он увидел свои дары — чашу, коня, музыкантшу, узнал в царе своего неизвестного гостя. Узнал его и Джуне, и сделал его правителем Тараза, а Джайсура и Маллу предал казни: «Друзья лежат на розовых коврах, в крови, как в розах, утопает враг».