Посовещавшись какое-то время, Мнишек, Валавский, Зборовский и Стадницкий (последний имел вид смущенный, что всеми опять-таки было отмечено) порешили несколько свернуть с дороги и остановиться в Звенигороде под предлогом переложения святых мощей какого-то там православного святого. Однако все это время глаз с Марины Юрьевны не спускать, стражи не снимать, одну ни на миг не оставлять. Покуда будет длиться церковный праздник, послать в Тушино к царьку гонца с известиями о неприятностях. Пусть приезжает и сам улаживает дела с Мариною. Бог их весть, этих женщин, может статься, новый Димитрий понравится Марине Юрьевне пуще прежнего. Глядишь, все и обойдется.

Не обошлось… В Звенигороде время провели попусту: Марина ни за что не соглашалась встречаться с самозванцем. Сапега, приехавший ее уговаривать, получил отказ и наименование предателя, расхохотался, делая вид, будто ему безразлично оскорбление, однако, выйдя от Марины Юрьевны, ругался так, что уши вяли у самых бывалых его вояк, всякого наслышавшихся от своего предводителя.

В конце концов оставаться в Звенигороде сделалось просто неприлично. Покинув город, двинулись по направлению к Тушину и, не доезжая двух верст до села, стали табором.

От лагеря отделились несколько всадников. Пан Юрий смотрел на них с волнением. Среди них был Рожинский, потом какие-то москали, потом…

– Марианна! – рявкнул он что было мочи. – Вот муж твой Димитрий! Да взгляни ж ты на него!

Обессиленная от слез молодая женщина выглянула из кареты, и самозванец взглянул на ту, кого так страстно желал заполучить.

«Тоща, ох, тоща! – подумал уныло. – Только и есть что глаза. Это вам не Манюня… Ладно, с лица воды не пить, с тела щец не варить. Как-нибудь притерплюсь».

Таковы были мысли Димитрия.

Что подумала Марина, неизвестно, зато известно, что произнесла она при взгляде на своего воскресшего супруга.

– Нет, лучше умереть! – простонала молодая женщина, отшатываясь в глубь кареты, сползая на пол и делая попытку вновь укрыться под юбками Барбары Казановской – точь-в-точь как тогда, в Кремле, когда мятежники крушили все кругом, чая добраться до «Маринки-безбожницы».

Несколько мгновений Димитрий с преглупой улыбкой оставался у кареты, затем отъехал прочь. Подоспевший Сапега повез его ужинать в свою палатку, а уговоры строптивой красавицы были продолжены Рожинским – пан Мнишек уже исчерпал все свои доводы! Вместе с князем Романом появился какой-то изможденный человек в коричневой ветхой рясе, очень напоминающей те, какие носили августинские монахи. На голове его была выбрита тонзурка, изможденное лицо имело вид постно-смиренный, однако взгляд светился потаенным лукавством.

– Дочь моя, – вкрадчиво прошептал он по-латыни, – дочь моя, выслушай меня!

Марина подняла измученные глаза. После встречи с так называемым Димитрием ей все окружающее казалось каким-то наваждением. Откуда здесь мог взяться католический монах?! Это призрак, привидение!

Она перекрестилась, однако августинец не исчез.

– Отец мой, – недоверчиво пробормотала Марина, – кто вы?! Откуда?

– Я много слышал о вас в своем соловецком заточении, – слабо улыбнулся монах. – Ваш венценосный супруг намеревался воспользоваться моими услугами для установления связи с королем Испании Филиппом…

– Так вы Никола де Мелло? – внезапно сообразила Марина, вспомнив рассказы о бродячем августинце.

– Совершенно так.

– Но как… откуда здесь… может ли сие статься?! – Чудилось, Марина лишь усилием воли удерживается от того, чтобы снова и снова не осенять себя крестным знамением в надежде, что призрак растает. Однако ежели августинец и был призраком, то весьма докучливым, и обычные экзорцизмы [46] на него не действовали.

– Патриарх Филарет, под присмотром коего я находился долгое время в Борисоглебском монастыре близ Ростова, добился у царя Василия моего освобождения и дозволения отбыть из Московии. Не его вина, что по пути на моих сопровождающих напал польский отряд под командованием пана Рожинского, после чего я был водворен в Тушино. Здесь так много моих единоверцев, что я осознал свой долг спасения их душ и решил остаться в Московии до тех пор, пока мои услуги будут надобны, – прелукаво улыбнулся Мелло, и Марина мгновенно поняла подспудную суть его слов: митрополит Ростовский просто-напросто отпустил монаха на волю, иди куда хочешь, делай что хочешь. В самом деле – разве в ответе он, что охрана не устерегла де Мелло? На все, как говорится, Божья воля, тем паче что сей служитель Господа и так изрядно настрадался.

Марина сочувственно улыбнулась монаху, однако тут же ее улыбка превратилась в судорогу: она вспомнила, что отец именно со слов этого де Мелло уверял ее в подлинности Димитрия. А что она увидела? И речи нет об их сходстве, которое могло бы ввести окружающих в заблуждение. Во всем белом свете не сыскать двух более разных людей, самозванец напоминает подлинного Димитрия только сложением и цветом волос. Тут невозможно сослаться на ошибку – речь может идти только о преднамеренном обмане. Да, ее нарочно обманули, заманили в ловушку, привезли на заклание человеку, к которому она не может испытывать ничего, кроме отвращения! И монах участвовал в этом обмане!

Годы воспитания в безусловном уважении и покорности римско-католической вере не могли пройти для Марины бесследно: она не бросила в лицо монаху упрек, а просто отвела от него глаза, откинулась на спинку сиденья…

В ту же минуту этот тщедушный смиренец сделал то, чего не отваживался совершить ни один богатырь из окружения развенчанной царицы: он рванул на себя дверцу, вскочил в карету и вмиг оказался сидящим рядом с Мариною.

– Дочь моя, – сказал де Мелло серьезно, – вы можете выгнать меня вон, но я все равно не уйду, так что не тратьте зря слов и не оскорбляйте своим негодованием Божьего слугу. Да, милое мое дитя, вы высоко вознеслись в своей гордыне и успели позабыть о том, что все мы – всего лишь слуги нашего Господа и должны неукоснительно исполнять свой долг по отношению к нему и к святой римско-католической вере, которую, я надеюсь, вы продолжаете исповедовать, не так ли?